Бортник погрозил в их сторону кулаком.

Наконец, пчелиная матка облюбовала себе сучок, уселась на нем, и сразу же ее облепила вся семья. Длинной тяжелой грушей повис рой на ветке. Матвей подставил под нее роевню и тряхнул за сучок. Весь клубок угодил в ловушку.

Старик опустился на землю и устало улыбнулся подошедшему Болотникову.

– Умаялся, сынок. Ладно еще матка попалась смирная. Вижу – и тебе от пчел досталось, родимый. Вон глаза-то заплыли как у басурмана.

– Неприветливо твои пчелы гостей встречают.

– У нас всякое случается. Пчела, как и человек, любит ласку и добрую руку. У меня намедни пчелы крепонь-ко княжьего пятидесятника Мамона покусали. Ну и поделом ему, ворогу! Да ты не серчай, Иванка. У тебя душа не черная. Ступай-ка к озерцу. Там сорви подорожник да приложи к лицу. Пользительная трава. А я покуда передохну.

Озерцо – недалеко от черемушника, густо заросшее хвощом и ракитником. Болотникову это место знакомо. За озерцом версты на три тянулся кудрявый березняк с осинником, куда нередко в бабье лето наведывался Иванка со своими молодыми дружками за белыми и «поповскими» груздями для зимней солонины. Груздь – царь грибной! И в посты и в праздники – почетное место ему на столе.

Иванка через густые заросли ракитника вышел к озерцу, вступил на низкий берег, густо усыпанный диким клевером, мятликом и подорожником, наклонился, чтобы набрать пользительной травы, да так вдруг и застыл.

Неподалеку под ракитовым кустом замерла гибкая, статная девушка с самострелом. Она в домотканом голубом сарафане с медными застежками и берестяных лапотках на ногах.

Девушка ловко и быстро вытянула стрелу из колчана, вложила в самострел, натянула тетиву.

«Ну и денек мне нонче выдался! Еще только недоставало от лесовицы погибнуть», – пронеслось в голове Болотникова. Видимо, не зря на селе пронесся слух, что появилась в вотчинном бору ведьма-лесовица, которая чародейство ведает и каждого встречного жизни лишает.

Иванка разогнулся, промолвил:

– Опусти самострел. Худа тебе не желаю. Да и не велика честь в безоружного стрелой кидать.

– Кто ты и зачем сюда явился? – строго спросила лесовица, тряхнув тяжелой золотистой косой, туго перехваченной розовой шелковой лентой.

– Обычая не знаешь, девушка. Прежде чем выспрашивать да стрелой кидать – в гости позови, напои, накорми, а потом и вестей расспроси. Так уж издревле на Руси заведено, – проговорил Иванка, ведая, что хлеб-соль разбойника смиряет.

– В лесу гостя нелегко распознать. Сюда всякий люд забредает – и с добром и лихом, – не опуская самострела, холодно ответила лесовица.

В это время из черемушника раздалось:

– Эгей, Иванка! Где ты там запропастился? Айда в избу-у.

– Иду, Семеныч! – отозвался Болотников и погрозил пальцем лесовице. – Да кинь же ты свой самострел! А не то бортника позову.

И на диво молодому страднику лесовица послушалась. Она мягко опустила тетиву, вложила стрелу в колчан, вновь глянула на распухшее лицо парня и вдруг звонко рассмеялась.

Болотников недоуменно пожал плечами. Чудная какая-то. Да и не ведьма она вовсе.

– Придешь к бортнику – поклонись ему в ноги, а не то стоять бы тебе здесь до всенощной, покуда праведное слово не вымолвил, – улыбаясь, проговорила девушка и, шагнув навстречу парню, добавила: – Теперь я тебя ведаю. Из Богородского села на заимку пришел. А звать тебя – Иванка Болотников, сын Исаев.

«Видимо, и впрямь ведьма», – снова пронеслось в голове Иванки.

Не дождавшись крестьянского сына, к озеру вышел с роевней старик. Увидел Василису, спросил:

– Ты чего здесь, дочка?

– Тебя искала, дедушка. Да вот на озерце его повстречала.

– И как тебя только угораздило. Завсегда ты на людей попадаешь. Ох, не к добру это, Василиса, – проворчал бортник.

– А может, и к добру, отец. Спас ты меня, Матвей Семеныч. Ну и строга у тебя дочка. Однако ты хитер. Намедни был у нас в гостях, а о дочке не обмолвился. Пошто таишься? – промолвил Иванка, прикладывая подорожник к щеке.

Возвращаясь на заимку и держа перед собой закрытую роевню, бортник пояснил:

– Обет Василисе дал, чтобы о ней никому ни гу-гу. И Пахому запретил о том сказывать. Беглая она. Отца с матерью приказчик Василия Шуйского загубил, а сиротка вот у меня оказалась. Так что не серчай, родимый.

Когда пришли в избушку, Иванка показал на поклажу.

– Здесь в мешке мука, а в сундучке – порядные да кабальные грамотки. Федьке Берсеню твоему – гостинец.

Дед Матвей Изумленно глянул на Болотникова, опустился на лавку и, покачивая бородой, протянул:

– Ну, парень, ты и хват! Как же ты экое дело справил?