известен. Тебя, чай, не зря Игнатием нарекли. И в тебе добрая душа сидит.

Привратник ухмыльнулся, пегую бороду щепотью вздернул.

– Ишь ты! Все святцы постиг.

– А теперь скажи мне, мил человек – почем нынче на торгу добрый суконный кафтан? – елейно продолжал выспрашивать Афоня.

– Четыре гривны, братец.

– Так-так, – поблескивая глазами, раздумчиво протянул бобыль, а затем проговорил участливо. – Вижу, одежонка на тебе, Игнатий, свет Силаньтьев, немудрящая да и лаптишки княжьему человеку не к лицу. Проведи нас к князю в хоромы, а мы тебе за радение на суконный кафтан да сапоги из юфти полтину отвалим. Глядишь, день святого Игнатия в обновке справишь.

– Отколь у вас экие деньжищи? Поди, врешь, братец.

Афоня тронул за рукав Болотникова, шепнул:

– Вынимай мирскую полтину, Иванка. Показать Иг-нашке надо. Дело верное, клюнет.

Болотников протянул бобылю деньги. Афоня, зажав монеты в кулаке, показал их привратнику.

У Игнашки аж борода заходила, в глазах заполыхали жадные огоньки.

– Давай сюды, братец. Так и быть, провожу вас к князю.

– Э-э, нет, мил человек. Поначалу службу сослужи, а потом и награду получишь.

Привратник смятенно заходил вдоль подклета. Князь Андрей Андреевич крут на расправу. Выпускать мужиков не велено. А вдруг у них какой злой умысел противу князя. Случись что – и головы не сносить.

А бобыль все заманчиво вертел монетами, смущал привратника, говорил речисто:

– Али тебе обновка не нужна, отец родной? Отомкни замок, батюшка. А мы тихонько – ив хоромы. Людишки мы смирные, князя долгими речами неволить не станем. Порадей за мирское дело. А уж коли тебя князь слегка кнутом и попотчует – стерпи, милок. Полтина на дороге не валяется.

Игнатий покряхтел, покряхтел и отомкнул висячий замок.

– Грех на душу беру, православные.

– Один бог безгрешен, отец родной. Нет на Руси человека, чтобы век свой без греха прожил. У святых отцов не найдешь и концов, батюшка, – ласково проронил Шмоток.

Болотников поднялся с пола и тихо похвалил бобыля:

– Тебе только думным дьяком быть, Афоня. Ну и хитер!

Привратник, воровато озираясь по сторонам, подвел мужиков к терему. Кабы Якушка не заметил, тогда – пропащее дело.

По двору сновали холопы в легких летних кафтанах, бабы и сенные девки в цветастых сарафанах, в повойниках 74 , кокошниках 75 и киках.

Поднявшись на красное крыльцо, Болотников решил: «Ежели князь жита крестьянам не даст – о грамотке ему поведаю. Была не была. Иначе голодовать всему страдному люду».

У спального холопа Игнатий выведал, что князь только что покинул моленную и теперь снова собирается в сад дрова поколоть.

Привратник легонько стукнул в дверь, перекрестился, вошел в палату и разом бухнулся на колени. Задевая длинной пегой бородищей заморский ковер, проронил со смирением:

– Уж ты прости раба своего, батюшка князь. Не прикажи казнить, дозволь слово молвить.

Андрей Андреевич недовольно глянул на холопа, что без спросу, без ведома в палату ввалился.

– Уж не во хмелю ли ты, Игнашка?

– Отродясь на службе твоей зеленым винцом не баловался, батюшка князь. Привел я к тебе двух мужичков. Уж больно дело у них до тебя велико, сказывают. Прими, милостивец, – торопливо выпалил Игнатий и, не дожидаясь княжьего слова, на свой страх и риск распахнул дверь. В палату вошли гонцы, перекрестились на киот, низко поклонились.

– Ну и дела! – вконец осерчал Телятевский и, сняв со стены ременный кнут, больно огрел привратника по широкой спине.

Игнатий ойкнул и задом пополз к двери, возле которой уже стоял Якушка, привлеченный шумом.

– Игнашку сведи в подклет да батогами как следует награди, – приказал князь.

Когда Якушка закрыл за привратником двери, Андрей Андреевич опустился в кресло и холодно взглянул на крестьян, раздумывая, чем наказать упрямых мужиков.

– Пришли мы к тебе от всего мира, князь. На селе жито кончилось. Каждый – по одной-две десятины недосеял. Пустовать земля будет, голод зачнется, тогда и оброк селянам не осилить. Окажи милость, князь. Выдай на мир двести четей хлеба. На покров сполна возвратим и оброк справим, – промолвил Болотников.

Покуда молодой страдник говорил, гнев у Андрея Анд-ревича немного поулегся, да и речь статного чернявого детины показалась ему разумной.

– Много просят мужики. А вдруг земля не родит? Чем тогда долг князю отдадите?

К такому вопросу Иванка был не готов. И в самом деле – неурожай частенько тяжелым жерновом ложится на крестьянские плечи. Однако, поразмыслив, нашелся:

– В селе твоем, князь, почитай, одни старожильцы да серебреники остались. У многих лошаденки и другая живность на дворах стоит. Назему в стойлах накопилось довольно. А ежели еще с твоей конюшни вывезти на ниву позволишь – будет хлеб, князь. Пораньше встанем, попозднее ляжем. Работа да руки – надежные в людях поруки. Так на миру сказывают.