Болотников поднялся с кряжа и заходил вдоль повети.

– Ну так что, Исай Парфеныч? – неторопливо переминался Семейка Назарьев.

– А вот что, мужики, – теребя бороду, заговорил, посмеиваясь, Болотников. – Митрий Капуста лютует, но и на такого лиходея есть капкан. Винцо любого зверя укрощает. Выручай, Афоня.

– Чего прикажешь, Исаюшка? – закинув хомут под телегу, встрепенулся бобыль.

– Поскоморошничать тебе малость придется. А ну, пойдем в избу.

Возле одной захудалой избушки Митрий Флегонтыч увидел взъерошенного мужичонку, который лихо отплясывал вокруг телеги и весело напевал:

Ходи, изба, ходи, печь»

Хозяину негде лечь!

Заметив на телеге пузатую ендову и бражный ковш, Капуста остановил коня, окликнул загулявшегося питуха: apos; – Чего село булгачишь?

– Загорелась душа до винного ковша, батюшка. Откушай со мной, милок. Наливочка у меня добрая, – пошатываясь, заплетающимся языком приветливо проговорил Афоня.

Митрий Флегонтыч покосился на привязанного Карпушку и хотел было проехать мимо искушения. Но Афоня нацедил в ковш вина и так смачно крякнул, что Капуста не устоял и сошел с лошади.

– Что за праздник, братец?

– И-ex, батюшка. Сколь дней у бога в году, столько святых в раю, а мы, грешные, их празднуем.

Митрий Флегонтыч подошел к телеге, и Шмоток угодливо протянул ему ковш.

– Пей досуха, чтоб не болело брюхо.

– И впрямь, братец. Рада бы душа посту, да тело бунтует.

– Истину сказываешь, голуба. Не пить, так и на свете не жить, – ворковал Афоня и снова ударился в пляс, озорно выкрикивая:

– Ходи в кабак, вино пей, нищих бей, будешь ар-хирей!

Капуста гулко захохотал. Экий лихой мужичонка – плясать горазд и на язычок востер. Митрий Флегонтыч потянулся ко второму ковшу. Афоня протянул ему ядреный огурец из миски.

– Где огурцы, тут и пьяница, голуба.

– Но, но! Меру знай у меня, братец. Не мужика – дворянина честишь, – погрозил кулачищем Капуста.

«Ну, слава богу. Дело сделано. После второго ковша Митрию не устоять. Дурману в ендову многонько подлил», – довольно подумал бобыль.

– Бог любит троицу, – деловито проронил Митрий Флегонтыч, нацеживая из ендовы третий ковш.

– Испей, испей, батюшка. Сделай милость да вот блинком закуси. Правда, не обессудь: на худом жите да на воде он замешан. Ну да блин – не клин, брюха не расколет, – усердствовал Афоня.

После очередного ковша Капуста качнулся и, слабея, забурчал в бороду:

– Однако пьянею я, братец. Вовек такого крепкого винца не пивал, голова пошла кругом…

– Да разве ты пьян, батюшка? На ногах, как Еру-слан, крепко держишься, государь мой.

Выслушав хвалебную речь, Митрий Флегонтыч хватил на диво бобылю еще один ковш и сразу же повалился под телегу.

Развязывая Карпушку, Шмоток изумленно ахал:

– На Руси таких питухов не сыщешь. В ковш добрых десять чарок входит. Ну и ну!

А за плетнем столпились крестьяне. Пахом Аверьянов схватился за живот и, давясь от смеха, произнес:

– Много я в Диком поле мужиков перевидал. Народ все бедовый, отчаянный. И каждому завируху сказать – что на лапоть плюнуть. У казака и сабля и слово острое. Но ты, Афанасий, мне в диковинку. Отколь в твоей козлиной бороде мудреные слова берутся? Говоришь, ровно в стену горохом сыплешь.

– Рот не ворота, запором не запрешь. А без языка и колокол нем, – посмеиваясь, ответил Афоня.

К Карпушке подошел Исай Болотников, положил руку на плечо, вздохнул участливо и проговорил:

– Не робей, брат. Собирай своих мужиков и в лес. Там вас Капуста не сыщет.

– Ох, ты господи, горюшко наше. Куда же нам с ре-бятенками? – угрюмо вымолвил Карпушка.

– Ребятишки пущай здесь на селе останутся. Присмотрим за ними, не дадим пропасть. А когда господин ваш из вотчины уберется – знак подадим. Идите с богом.

– Так-то оно так, милостивец. А ежели Митрий Флегонтыч сызнова вернется? – колебался новоподрядчик.

– Не сегодня-завтра должон из Москвы приказчик приехать. Он вас переманивал, ему и ответ держать. Деваться некуда: придется Калистрату и за пожилое, и оброчные деньги дворянину вернуть. Вот Капуста и утихомирится, – успокоил Исай.

– Дай бы бог, милостивец, – перекрестился Карпушка и побежал оповещать беглых мужиков.

– Поди, жаль, Исаюшка, винца-то? На Вознесенье господне чать настоечку сготовил? – сказал один из мужиков.