Шрифт:
Пока Афоня Шмоток ходил к целовальнику за квасом, Болотников внимательно слушал сказителя. Песня гусляра тронула. Вновь вспомнилась заимка в густом бору, лесное озеро и Василиса – добрая, грустная и вместе с тем озорная да ласковая.
– Задушевно песню складываешь, дед. Играй еще.
Старец приглушил струны, поднял лицо.
– Немощен стал, молодший. Ослаб голосом. Хворь одолела, – тихо отозвался сказитель.
Болотников принес от целовальника чарку вина, протянул гусляру.
– Выпей, отец. Подкрепись.
– Благодарствую, чадо.
Старец отложил гусли, принял чарку.
– Сыграй, дед, богатырскую, о молодцах добрых, – придвинувшись к бахарю, попросил Иванка.
Сказитель долго молчал, тихо перебирал дрожащими пальцами струны и наконец молвил:
– Слушайте, ребятушки, о временах давно минувших.
Запел гусляр вначале неторопливо и тихо, а затем на
диво Иванке его голос обрел силу и стал таким звучным, что даже кабацкие питухи примолкли.
Из-за моря, моря синего, Из-за синего моря, из-за черного Подымался Батый-царь сын Батыевич. Подошел собака под стольный Киев-град Надевал Владимир киевский платье черное, Черное платье, печальное. Приходил ко божьей церкви богу молиться. Встречу идет нищая калика перехожая: «Уж ты здравствуй, Владимир стольный киевский! Ты зачем надел черное платье печальное? Что у вас во Киеве учинилося?» «Молчи, нищая калика перехожая, Нехорошо у нас во Киеве учинилося: Подымался Батый-царь сын Батыевич. Подошел собака под стольный Киев-град». «Не зови меня нищей каликой перехожею, Назови меня старым казаком Ильей Муромцем». Бил челом Владимир до сырой земли: «Уж ты здравствуй, стар казак Илья Муромец! Постарайся за веру христианскую». Говорил казак Илейка Муромец: «Я поеду, князь, к злому ворогу, И не для тебя, князя Владимира, А для бедных вдов и малых детей». И поехал богатырь к злому ворогу. Но сказал его добрый копь по-чсловеч 1 ›сму: «Уж ты стар казак, Илья Муромец! Есть у татар в поле накопаны рвы глубокие, Понатыканы в них колья мурзамецкие, Из первого подкопа я вылечу, Из другого подкопа я выскочу, А в третьем останемся ты и я!» Бил Илья копя по крутым бокам: «Ах ты, волчья сыть, травяной мешок! Ты не хочешь служить за веру христианскую!» Пала лошадь в третий подкоп, Набежали злые татаровья, Оковали Ильюшку железами, Ручными, ножными и заплечными. Проводили ко Батыю Батыевичу. Говорил ему Батый-царь сын Батыевич: «Уж ты гой еси, стар казак Илья Муромец! Послужи мне-ка так же, как Владимиру». Отвечал стар казак Илья Муромец: «Нет у меня с собой сабли вострой, Нет у меня копья мурзамецкого, Нет у меня палицы боевой: Послужил бы я по твоей по шее по татарской!» Говорил Батый-царь сын Батыевич: «Ой вы, слуги мои верные! Выводите его на поле Куликово, Положите голову на плаху на липову, По плеч срубите буйну голову!» У Илейки вдвое силы прибыло. Рвал он оковы железные, Хватал он поганого татарина, Который покрепче, который по жиле не рвется, Стал татарином помахивать: В которую сторону махнет – улица. Подбегает к Илеюшке добрый конь, Садится он на доброго коня, Бил татар он чуть не до единого. Убирался Батый-царь с большими убытками…Иванка поднялся с лавки, подошел к сказителю, обнял за плечи. Любил он песню, особенно раздольную да богатырскую.
– Знатно складываешь, дед. Как звать?
– Устином нарекли.
– А отчина где?
Гусляр повернулся к Болотникову, улыбнулся, и все старческое лицо его как-то сразу посветлело, разгладились глубокие морщины.
– Вся Русь моя отчина, молодец. Калика я перехожий. Вот здесь на Москве чуток отдохну и дальше с маль-чонкой-поводырем побреду.
– Что на Руси слышно, отец?
Сказитель устало вытянул ноги, протяжно вздохнул и надолго замолчал, опустив бороду. Ивапке показалось, что дед, утомившись после долгой песни, уснул, но вот бахарь шевельнулся, нащупал рукой суковатый посох и молвил тихо:
– Не ведаю, кто ты, но чую – человек праведный, потому и обскажу все без утайки… Исходил я матушку Русь, всюду бывал. Видел и злое и доброе. И дам тебе совет. Держись простолюдина. Он тебя и на ночлег пустит, и обогреет, и горбушкой хлеба поделится. А вот боярина, купца да приказного стороной обходи. Корыстолюбцы, мздоимцы! Черви могильные. Сосут они кровушку народную, но грядет и их час.