Шрифт:
– За что бьете? – спросил Болотников.
– Вор он! В кабаке у нас сапоги стащил. Новехонькие, только что в Красном ряду купили, – ответил один из посадских. – У-у, тать 88 проклятый! – больно огрел мужика по уху.
В толпе засмеялись. Посадские подтолкнули мужика к Болотникову.
– Уж не тебе ли продал вор обувку?
– Ступайте своей дорогой. Знать его не знаю, – осерчал Иванка и повел широким плечом.
– Ну, мотри, парень! – пригрозили посадские и потащили вора в Съезжую на суд и расправу.
Возле темной, приземистой Тиунской избы 2с Афоней столкнулся чернобородый цирюльник с легким деревянным табуретом в руках и ножницами за малиновым кушаком. Мельком глянул на жиденькую бобыльскую бороденку и плюнул себе под ноги.
– Аль не угодил, касатик?
– Срамота одна. И до чего ж измельчал народишко, – недовольно ответил цирюльник и в тот же миг ухватил за полу сермяжного кафтана пышпобородого осанистого мужика в пеньковых лаптях.
– Окажи милость, любезный!
Угодливо подставил табурет, насильно посадил па него мужика, чиркнул ножницами.
– Спешу я, милай. В лавку мне надо топоришко подобрать, а потом в деревеньку. Ни к чему бы, – слабо сопротивлялся мужик.
– Успение пресвятой богородицы на носу, а ты зарос, аки леший. Не гоже эдак, любезный. Мигом красавцем сделаю. Бороду подрежу, власы подравняю, – учтиво суетился возле селянина посадский, а сам воровато поглядывал по сторонам: бродячих цирюльников гоняли с площади земские ярыжки.
Посадский расчесал мужику длинную бороду надвое и отхватил одну половину ножницами на пару вершков 89 . Но вторую укоротить не успел: перед цирюльником выросла грозная фигура десятского.
– Опя-ать!
Посадский столкнул мужика наземь, подхватил табурет и юрко шмыгнул в толпу. Только его и видели. Селянин поднялся с земли и растерянно схватился за уродливую бороду.
– Энта что жа, православныя. Как же я теперь в деревеньку поеду?
– Москва, милай! – хохоча, ответил долговязый мастеровой. И закричал весело, звонко: – Гвозди, подковы – лошадям обновы!
Глава 7 БОГАТЫРСКАЯ ПЕСНЯ
На небе ни облачка. Жарко. Захотелось пить. Страдники поднялись в верхние торговые ряды. Но доброго кваску там не оказалось.
– Айда в кабак на Варварку. Там завсегда и квасок и медовуха есть, – предложил бобыль.
Болотников согласился. Кабак – просторный рубленый пятистенок в два яруса с малыми решетчатыми оконцами. Срублен в давние времена, еще при великом князе Иване Третьем.
Возле распахнутых сводчатых дверей толпились бражники. Иванка не успел еще переступить и порог, как на него налетела пьяная гулящая девка. Повисла на шее, полезла целоваться.
– Ошалела, дуреха, – оттолкнул девку Болотников.
Девка недовольно тряхнула простоволосой головой
и повернулась к другому питуху кабацкому.
– Слышь, соколик. Дай полушку на чарочку. Выпить охота-а-а.
– Ишь чего захотела, хо-хо! Полушка на дороге не валяется. Ступай, ступай отсель, – замотал косматой головой бражник.
Девка привалилась к посадскому.
– Идем со мной в сени, соколик. А ты мне опосля чарочку…
– Енто можно. Телеса у тя добрые, хе-хе! – посмеиваясь, проговорил питух и потянул девку в темные сени.
Иванка только головой покачал: на селе такого сраму не увидишь.
Вошли в кабак. Здесь полумрак. По темным бревенчатым стенам чадят факелы в железных поставцах.
Шумно, людно. За длинными дощатыми столами, забыв про нужду и горе, бражники пропивали скудные гроши. В правом углу, прямо на земляном полу, привалившись спиной к винной бочке, играл на гуслях седобородый слепой сказитель. Болотников подсел к гусляру, прислушался к его песне.
…Как у ключа у гремучего, У колодца у студеного Добрый молодец коня поил, Красна девица воду черпала, Почерпнула ведры и поставила, Как поставила, призадумалась, Л задумавшись, заплакала, А заплакавши, слово молвила: «Хорошо тому жить на ссм свете, У кого как есть и отец и мать, И отец и мать, и брат и сестра, Ах, и брат, сестра, что и род – племя. У меня ль, у красной девицы, Ни отца нету, ни матери, Как ни брата, ни родной сестры, Ни сестры, пи роду-племени, Ни тово ли мила дружка…»