Мастер снов
вернуться

Ромм Михаил Наумович
Шрифт:

О «чурках»

Вот такие нынче времена — Человека называют чурка, Посмотри-ка: целая страна Превратилась в пьяного придурка. И привычно, как локальная война, Сознавать, что мы — везде чужие, Потому что совесть не нужна Нашей невменяемой России. В подсознанье лозунги звучат. Чем же мы ответим беспределу? Спрашивать себя — кто виноват? И руками разводить — что делать? И играть, конечно же, не в нас, Разбивая колени в кровь, Дети будут играть в спецназ. Объясни им, что Бог — любовь. Тут ведь стоит только начать, И останешься средь руин. «Я хочу прокурором стать» — Скажет мне восьмилетний сын.

Вьюга

Город вечерний метелью укутан В колкую белую шаль, В лёгкие вихри свивает минуты Вьюги мохнатой печаль. Были нелепы мечты о свободе, В этом туннеле, где выхода нет, Сумерки мира мирно приходят, Первым умрёт электрический свет. Диктор прервёт идиотскую фразу, И окунётся в царство теней Город, как монстр тысячеглазый, Ярко сверкавший лучами огней.

28.02.05

Мир как голограмма, или Программа всеобщего уничтожения

(повесть в стихах)

Часть 1

Мой дядя самых честных правил… А.С. Пушкин

1
Он умер вдруг, но смерть его была Неотвратимой, медленной и страшной: Болезнь его как будто бы жила, Своею жизнью мертвою текла, Как затяжной прыжок над голой пашней. В больнице утром поплыла стена. Он зубы сжал и палец прикусил С холодной мандарининкой. Жена Заплакала. Полёт окончен был. Пришел медбрат и простынёй закрыл; Двор проступал за сумраком окна.
2
Январь растаял. В том году зима Упорно не желала быть зимой, И грязь сводила дворников с ума. Однако было чисто под Москвой В день похорон. Погода разгулялась. Остался крематорий за спиной, Но вечеру печаль не полагалась; Бежало солнце между резких веток. На поворотах тонко пел мотор Автобуса. Похожи на креветок, Два облака рассеивали взор Молчащих этой траурной кареты.
3
В салоне неуютно и неловко, Как сигаретный дым, плыла печаль. Вот начались поля без остановки, Беседа натыкалась на верёвку Повешенного и смолкала. Даль И взгляд влекла, и длилась, и томила, И на ресницах повисала сном; Жизнь продолжалась с неуёмной силой, Переживать не в силах ни о чём… Но умер он, и мучило теперь, Что видима невидимая дверь.
4
Невидимая дверь не заперта, Как рот, распахнутый улыбкой странной; Перед тобой зияет чернота, Где слышен звук фальшивого органа. И этой процедуры простота, И гул огня далёкий, неустанный… Сквозь время проведённая черта… Как сон дурной, что до рассвета гложет И наяву преследует опять, Тебя воспоминание тревожит, Но, к счастью, мы умеем забывать, И эту дверь как будто закрывать.
5
Чудесно жить в сияющем, огромном, Абсурдном мире, полном красоты: Жить гением и нытиком бездомным, Преступником и жертвой глухоты, Жить дураком, бездарностью и жмотом; Порою, соблазняясь без причины Самоубийства тщетною мечтой, Развратничать и злиться до икоты, Заболевать то гриппом, то ангиной, Чтоб грязной и забывчивой зимой Вдруг умереть от скисшего компота, И этим сильно поразить кого-то.
6
Цвет гроба. Музыка. Цветы. Автобус. Где хоронить, и куплен ли венок? Блины, салями, как у прочих чтобы… Как будто бы ему не всё равно! Но в день один вмещаются все зимы, И все шумы в чуть слышный снега скрип. Сменяется картинок пантомима: Метро, деревья, улицы изгиб. Укутываясь в ночь неуловимо, Снег посинел, и под случайным взглядом Ожил слепой фонарь, стоящий рядом.