Ромм Михаил Наумович
Шрифт:
7
И вслед за ним по улице по всей Затеплились и нехотя зажглись… Так встретил, возвращаясь, Алексей, Привычный свет привычных фонарей И площади заснеженную жизнь. В сугробе, задевая край куста, Прожектор освещает дом культуры, С избытком колоннады и скульптуры. И был бы вовсе храм, но без креста, Да небо, вознесённое над ним, Невольно его делает смешным. 8
А между тем был день, был день, Огромный класс художественной школы, Где сладко спит на гипсах светотень; И первый шаг на первую ступень По лестнице, испуганно-веселый. Окно открыто, тихий голос чей-то, Какой-то умной книги пересказ, А за стеною музыкальный класс, И свист неутомимимо юной флейты Влетает к нам, где на рисунках свет, И подоконник солнышком согрет. 9
Да, умер, но ещё как будто близко, Как будто где-то рядом… Бедный дядя… Был день. Они стояли перед списком Зачисленных, ища, тревожно глядя… Почти отец… И проверял тетради… И Пикассо не понял. Что ж? Фрагмент? Обычного существованья малость, Одна из миллионов кинолент, Которая лишь в памяти осталась? И память гаснет. Грустно пьют абсент «Любители абсента». Эка жалость! 10
А в памяти война. И стук колес, И ужас радио, и беспризорный ветер, Что нес в Москву, и соль голодных слёз… Мальчишка одногодков перерос И уважения к себе добился этим. Раскроен суетящийся вокзальчик, Где выбор направлений безразличен. Тут, чтоб не воровать, еврейский мальчик Делил по справедливости добычу. Всё улеглось. Жизнь в колею вступила… Молчишь о чём-то, но ведь это было… 11
Но я о школе начал говорить. Теперь, когда до взрослого я вырос, Я мог бы, как и многое, забыть То место, где моей дороги нить И Алексея воедино слились. Куда ходили мы по вечерам, В неделю по три раза, рисовать, Но слишком счастлив, видно, был я там, И на моей душе лежит печать Тех давних разговоров и веселья, И бесконечно я обязан сам Бумаге, умерщвлённой акварелью. 12
Воспоминания мои, как пыль, Сверкающая в солнечном луче… Рембрандт, библиотека, и не ты ль Автопортрет рисуешь при свече? Нескладный май, цепляясь за углы, Идёт по комнате и бредит о Платоне, И говорить торопится — услышь… Взмахнёт рукой и что-нибудь уронит. И кажется, что он один из нас, Ворвался сквозь окно, чтоб тоже спорить; Тот гениальный май, сумевший нас С действительностью навсегда поссорить. 13
А к вечеру прозрачная луна, Как ломтик сыра, тоненький и ломкий, Была значенья тайного полна, Когда ты шел по тротуара кромке, Цветение вдыхая — юный бог… В те дни… «..когда в садах лицея Я беззаботно процветал…» — и мог, «Для выясненья личности» скорее, Чем кто-нибудь, в милицию попасть. И был я не умнее Алексея, И думал, улыбаясь: «Сам я власть». 14
Над головою звёздные булавки, С усилием прокалывали твердь, Он, наконец, опомнился. На лавке, Должно быть, стало холодно сидеть. Трамвай прозвякал мимо, в нём, как рыбки В светящемся аквариуме, люди… И вдруг, прорезав небо слабой грудью, Причислив себя к звёздам по ошибке, Скатился метеор по сини липкой. И снова неподвижен звезд узор, И думаешь: «Упал ли метеор?» 15
В Измайлово, у книжного, есть дом
Между аптекой и комиссионкой. Вполне возможно, скучно будет в нём В Москву Булгакова и Пушкина влюблённым. Его «хрущёвским» метко назовет Несклонный к сантиментам человек. А я сказал бы — это звездолёт Из кирпича, что погребен навек Зимой нездешней меж актиний голых Во льду инопланетного атолла. Казался он необитаем днём, Но к ночи загорались окна в нём.