Оборотни не вымирают, плодятся и процветают, оценки за добро не дождаться, ни сочувствия, ни понимания, ни поддержки. Так, может, все наоборот, и оборотни — это мы? Нас уничтожают, причем достаточно быстро, нас боятся, нас ограничивают в информации и свободе. Мы — лишние. Тогда мы и есть эти оборотни, а они — милиционеры, налоговая, таможня, чиновники, надзорные органы, депутаты и депутатки, барыги всех мастей и даже журналисты — люди. Вот ведь какая незадача.

Шура повернулся к строгому и от этого донельзя смешному Бену Стиллеру и сказал:

— Пора. — Тот отреагировал молниеносно: схватил у брокера сумку, выглядевшую самой большой, и поводил стволом автомата туда-сюда.

Прапорщик, зубодер и судебный спекулянт оценили жест с присущей им сообразительностью.

— Не стреляйте! Мы не виноваты, — хором сказали они. — Подняли руки и сделали скорбные лица.

— Вы, нечестные, лживые и бесполезные личности, должны- понести наказание, — сказал Шура, на всякий случай отодвигаясь за Бена.

— Мы — жертвы системы, — очень синхронно ответили те. — Смилуйтесь.

— Ладно, — согласился Суслов. — Идите своей- дорогой.

Троица не заставила себя долго упрашивать и в хорошем темпе скрылась из глаз.

— Чего это они, как зайцы? — удивился американец. — Ни- угроз, ни попыток о чем-нибудь договориться.

— Дело привычки: кто выглядит сильнее — тому и в рот- заглядывают.

— Это ты про дантиста? — Пошел ты, Бен! — возмутился Шура. — Сам-то, поди, сумку- тиснул тоже не просто так, инстинктивно. По праву сильного.

Внутри оказалось всего ничего: две палки копченой колбасы, две белые булки, буханка черного хлеба, банка с йодированной солью, да бутылка красного вина.

Через несколько минут эти запасы уменьшились на одну колбасу и булку и полбуханки черного хлеба. Этот факт добавил оптимизма для продолжения пути.

17. Саша и Макс, поиски выхода

Сначала они забежали в ничем не примечательный подъезд стандартной пятиэтажки. Саша двигалась за майором, даже не пытаясь как-то сориентироваться. Иначе бы это грозило потерей времени. Несмотря на то, что сделалось совсем светло, вокруг оставалось относительно тихо: так бывает, когда весь город спит. Или — никого нет.

— Это улица Кирова, здесь живут мои родители. Или жили, — сказал Макс. — Поедим и двинемся дальше. Много времени не займет.

Однако часа два на все-про-все ушло. Сначала долго не открывали. Потом мама майора долго плакала, не в силах толком ничего рассказать, а отец все сокрушался, что пришлось выбросить в мусоропровод несколько ведер пыли, неизвестно откуда взявшейся. Он, сотрудник былого, добакунинского КГБ, многого из действительности не понимал, но видеть реальную картину вещей не разучился. Сам-то Гена, как он просто представился Саше, передвигался с трудом, практически на костылях. Но настоял на том, чтобы жена сходила в ближайший продуктовый магазин столько раз, сколько бы смогла. За полдня удалось сделать кое-какой стратегический запас. Но потом выходить на улицу сделалось опасно: и выстрелы, и безобразные жесточайшие драки между людьми, и нападения каких-то «мешков». По телевизору — полнейшая ерунда, драка и кривлянье гномов. По радио — режим радиомолчания. Телефоны — в отключке. В двери стучались какие-то люди в камуфляже и с оружием. Ругались и били прикладами по косякам, но двери оказались из железа не китайского качества — выдержали. Что делать, что ждать?

Макс, как мог, успокаивал, а мог он плохо. Пришлось Саше внести свои коррективы в очень жесткие рассуждения майора. Верить никому нельзя, только после того, как внимательно посмотреть в глаза. Ненормальность и нацеленность на насилие легко диагностируется по взгляду. Притворство и подавление желаний почему-то перестало быть входу. Каждый — и «наш», и «ненаш» — теперь достаточно честен перед самим собой. Выход один: затаиться, насколько это возможно, и ждать. Вполне вероятно, что ситуация войдет в контролируемое русло. Тогда легче будет принять решение о способе выживания.

— Может, пойти в церковь? — робко спросила мама. — И что? — возмутился Макс. — Ну, там молиться можно. Иконы стоят. Священник ходит. К- Богу ближе.

— Что за глупость! — вспылил майор. — Религия — опиум для- народа. При общении с Богом посредники не нужны. Иконы — это не идолы, это красота и духовность. Они не подменяют Бога, они всего лишь помогают сосредоточиться на самом основном, что не даст тебе ни одна церковь, ни один храм.

— И что же это? — чуть обиделась мама. — Вера, мама! — уже спокойно ответил Макс. — Наша Вера. — Мы веруем в Бога, на него и уповаем, а не на священника, пусть он хоть трижды архимандрит. Или есть Вера, или ее нет. Прямой путь, без всяких ответвлений. Зачем различие: право, либо лево? Чтобы одни смогли льготу получить на торговлю сигаретами и алкоголем, а другие — нет?

Мать только вздохнула в ответ и покивала головой, то ли соглашаясь, то ли сожалея.

Макс помнил историю самого образования «церквей», как таковых, но не стал распространяться. Отец тоже знал, что давным-давно греческие «орфики» основали религиозные сообщества, «церкви», где очищением души верующего и помощь во избежание круговорота рождения служили причастия — «оргии». Они переглянулись, но не стали развивать этой темы.

К тому же греческое поклонение Вакху и Орфею, породившее орфиков, корнями уходило в менее «цивилизованное» фракийское общество с более широкими и простыми взглядами. Тогда понятие «души» несло гораздо больше практического смысла, к чему, с сожалением приходится признавать, наше общество возвращается благодаря растущему влиянию государственного политического института, именующегося «церковью».