— Нет, — очень серьезно ответил Эдик. — Маньяки действуют- для личного удовлетворения, да к тому же, как правило, в одиночестве. Они — как звери. А эти, что истязали твоего друга — люди. Они удовлетворяют зрелищем коллектив. В одиночестве каждый из них — прекрасный семьянин, детям по вечерам про белочек сказки читает, жене ласковые слова на ушко шепчет, о родителях своих заботится. А в жизни, правильнее, наверно — профессиональной жизни — забьют дубинкой до инвалидности любого, кто попытается не проявить должного почтения. Им важно доказать свою значимость и никчемность прочих. Да чтобы коллеги видели и оценили!

Дабы хоть как-то разрядить обстановку, да отвлечься от совсем черных дум, Иван поведал Эдику про знаменитого одесского стармеха по фамилии Бастрюков.

На голландском флоте про этого пережитка командно-административной системы знали многие. Некоторым довелось пересекаться по работе — те дополняли образ былинного старорежимного председателя райисполкома причерноморского города, нашедшего себе применение не в анналах новой власти, а на судах, да под капиталистическим флагом.

Каким образом ему удалось заполучить лицензию — это тайна. Но о ней никто не задумывался, у каждого был свой подход для получения и подтверждения диплома. Вот поступки, творимые Бастрюковым, точнее, объяснение их — были овеяны грифом «секретности», если такие грифы еще где-то летают на просторах былой супердержавы.

Бастрюков пил, но в очень умеренных количествах. Про таких говорят «умеет пить», и некоторые алкоголики могут даже позавидовать. Две банки по 0.33 пива крепостью 5.2 оборотов, или сто грамм серьезного алкоголя — он в ауте. Нет, на ногах держаться мог с легкостью, но вот что-то с головой делалось не того. При протрезвлении — никаких воспоминаний и мук совести. Только легкое похмелье. Бухать с ним отказывались все, но этому предшествовал чей-нибудь печальный опыт.

В далеком и нищем Белизе опыт совместного потребления алкоголя с Бастрюковым приобрел капитан Николас Зеггерс. Шестидесятилетний голландец выглядел достаточно зверски, почти по-упыриному. Может быть, такое впечатление складывалось, потому что он был лыс, как колено, рост — два метра, широченные плечи и никакого намека на жир, только мышцы и сухожилия. А, может быть, из-за его пронзительного взгляда, полуприкрытого кустистыми бесцветными бровями.

В неизвестной белизской деревне к ним прибился одесский капитан с другого судна, с греческого. Николас обрадовался встрече с коллегой, Бастрюков — с земляком, тот — с коллегой и земляком. Купили полуторалитровую бутыль неразбавленного местного рома и пошли обратно, чтоб слиться в братской попойке. Было жарко, поэтому постепенно вливаемое в тело каждого из троицы пиво способствовало обильному потовыделению и хорошему настроению.

И тут стармеха накрыло. Проходная была поблизости, так что лучшего места и придумать было нельзя. Бастрюков гневным пролетарским взглядом окинул голландца, пробормотал что-то, типа: «понаехали тут всякие» и ударил Зеггерса в лицо. От удара он упал. Не Николас — тот вообще не понял про агрессию против себя и даже помог поднятьсяБастрюкову на ноги. Однако стармех сдаваться не привык, он потер ушибленный кулак и со словами «такие, как ты позорят Украину» лягнул земляка. В этот раз взаимопонимание было достигнуто, капитан с греческого судна, полубог, по определению, отвесил оппоненту могучий подзатыльник. Стармех снова оказался в партере, а страж с проходной, учуяв для себя, латиноамериканской морды, поживу, с криком рассерженного павиана бросился к ним из своей будки.

Охранник, увешанный медалями за победу над всем прочим миром, вытащил пистолет и стал им дирижировать, словно силясь удержать равновесие, но тщетно. Зеггерс вытащил оружие из его цепких рук и положил к себе в сумку. Наверно, таким образом, по простоте душевной предложил свои услуги в переноске тяжести обессиленному стражу Законности. Все оглянулись на лежащего в грязи Бастрюкова, но того там уже не оказалось. Его вообще нигде не оказалось. Растворился вместе со своей книжицей украинского моряка. Уполз, гад, в траву к скорпионам.

Охранник был очень недоволен, мечтал арестовать голландца и хохла, но для этого, вполне вероятно, нужно было бы привлечь помощь остальной милитаризированной военной мощи этого суверенного государства, кроме него самого. Все равно перевес сил был за моряками. Про Бастрюкова забыли: был, да сплыл.

Они подошли к проходной и добродушный Николас вытащил из сумки пистолет и бутылку пива. Пиво было самым дорогим по местным понятиям, именовалось Colt 45, и выглядело очень холодным и заманчивым. Ну, а пистолет ничем особо примечательным не отличался, просто кольт — и все. Охранник, словно поставленный перед выбором, взял потную банку и в два глотка ее осушил.

Потом они втроем допили все пиво, оценили эту прелесть и пошли к радушному Николасу вкушать добрую еду с ромом и кока-колой. На судне работал кондиционер, блюдо тигровых креветок призывно требовало испачкать о него руки, а в своей каюте сидел Бастрюков. Про него сразу же вспомнили, охранник твердо заявил, что ни через проходную, ни через высокую стену с колючей проволокой тот пробраться не мог. Чудо! Взяли второго механика гидом и пошли на опознание: а тот ли Бастрюков залез в каюту?

Оказался тот, но почему-то совсем пьяный. Наверно, развезло. Он сидел на диване за прикрученным к палубе столом и смотрел в никуда. «Дед», — сказал второй механик Денис. — «Тут народ интересуется, как ты пробрался в порт». «Работник райисполкома пролезет везде!» — глубокомысленно изрек Бастрюков, зацепился взглядом за блестящие погоны охранника и наметил движение через стол, чтобы их укусить. Но Денис был начеку и вставил стармеху в рот подобранную здесь же подушку серого цвета с почти черными разводами. То ли это была подставка под ноги, то ли поглотитель соответствующих по окрасу мыслей. Бастрюков принялся ожесточенно ее трепать, а все четверо ушли, чтобы предаваться чревоугодию и винопитию.

Иногда Бастрюков бывал трезв и не лез ни на кого драться. Тогда он лез ремонтировать технику. «Это», — говорит, — «работает неправильно». Он брал сначала гаечные ключи, потом трубы для усиления момента затяжки болтов, потом самые тяжелые кувалды, потом убегал в запой. Техника, как правило, после такого обслуживания работать отказывалась и начинала приносить массу проблем для второго механика Дениса.

А под конец своего контракта, когда весь народ отказывался не только пить, но и разговаривать с Бастрюковым, тот начал заниматься даже самоубийством. Идет, бывало, по палубе и видит: сверху с крышки трюма свисает болтающийся на ветру кусок веревки. Просто так тот трепыхаться не может, значит к чему-то привязан. Бастрюков, стоя снизу, начинает эту веревку тащить на себя. Тяжело, но та подается и вываливает на голову десятикилограммовый талреп. В итоге: шишка в два кулака, из-под волос хлещет кровь, остановить которую можно только жгутом на шее, либо мочой, имеющей свойство в некоторых случаях свертывать кровь. Ссать себе на макушку, даже в профилактических целях, любой одессит не позволит, тем более бывший начальник райисполкома. Даже капитану. Смерть таких кудесников не берет, даже инвалидность их сторонится. Выжил Бастрюков, уничтожив судовые запасы бинтов и йода.