— Вы напрасно беспокоитесь, Илья Гаврилович. Неужели вы допускаете, чтобы я, мать, желала худа своей дочери?

— Не допускаю. Именно поэтому мне и непонятно, зачем вы требуете от Оксаны, чтобы она оставила ученье и приняла предложение Овсянникова.

— Да, но ведь я уже согласилась с Ксани отложить решение этого вопроса до окончания гимназии.

— Но после гимназии Оксана поедет на курсы. Неужели Овсянников согласится ждать еще четыре года?

— Насколько мне известно, Виталий нравится Оксане, и нам с вами неудобно решать такие вопросы за них, — уклончиво проговорила Ульяна Владимировна.

— А мне известно, что он не так уж нравится ей, и тут уже вам действительно не следует решать за нее, — грубовато ответил Чургин.

Ульяна Владимировна, теряя терпение, сказала:

— Мы спорим преждевременно. Ксани окончит гимназию, тогда видно будет: захочет — выйдет замуж за Овсянникова, не захочет — не выйдет.

— И вы можете дать слово, что это так и будет?

— Я не понимаю вас, — вставая с кресла, ледяным тоном ответила Ульяна Владимировна. — Вы так говорите, словно я обязана давать вам отчет в своих намерениях и действиях.

Чургин тоже встал, сдержанно, но твердо проговорил:

— Да, что касается Оксаны, обязаны.

— Вы странно себя ведете, милостивый государь. Я мать и я не потерплю, чтобы мне приказывали!

— Успокойтесь, Ульяна Владимировна. Вы воспитательница, а мать ее живет в хуторе. Кстати, я говорю и от ее имени, если угодно. И считаю нужным предупредить: если вы попытаетесь все же выдавать Оксану по каким-либо соображениям замуж, я приеду и увезу ее от вас.

Ульяна Владимировна опустила голову, потерла висок рукой и тихо проговорила:

— Господин Чургин, я прошу вас оставить мой дом. Немедленно Прошу вас. Вон! Вон из моего дома! — вдруг крикнула она, утратив все свое хладнокровие.

Дверь распахнулась, и в комнату вбежала Оксана.

Чургин враждебно посмотрел на Ульяну Владимировну. Лицо его было сурово, брови нахмурились. Еле сдерживая себя, он сказал:

— К вашему неудовольствию, покойник Владимир Владимирович удочерил Оксану, и она является такой же хозяйкой в этом доме, как и вы. Прикажет она мне удалиться — я уйду. Впрочем, мне пора. Все, что я хотел вам сказать, сказано.

— Илюша! Мама! Господи, что произошло? — бросилась Оксана к Чургину, потом к Ульяне Владимировне.

Ульяна Владимировна, отвернувшись, молчала.

Чургин взял Оксану под руку, и они вышли из кабинета.

— Ты должна учиться не только для себя, — прощаясь с Оксаной, сказал Чургин. — Ты — дочь простых людей и никогда этого не забывай, сестра, как бы и кто бы ни пытался отдалить тебя от всех нас, твоих близких.

Оксана опустила голову. Чургин, обняв ее за плечи, заглянул в лицо, молча поцеловал в щеку и пошел вниз по лестнице.

Выйдя из особняка Задонсковых и убедившись, что за ним никто не наблюдает, он направился к Луке Матвеичу. Шел и думал: «Оксана, сама того не зная, постепенно приобщается к нелегальной работе. Удастся или нет привлечь ее к революционной деятельности?» Чургину хотелось, чтобы это удалось, но он трезво смотрел на вещи и мысленно сказал: «Нет, сейчас не удастся. И именно поэтому надо отправить ее в Петербург, а от Луки взять письмо. Там она может решительно повернуть к нам… Да, надо Леоном похвалиться: толковый парень, на лету все схватывает».

Уехала Алена, и опять у Леона уныло потянулись длинные шахтерские дни.

В пять часов утра он уходил на работу, в семь вечера возвращался домой и больше никуда не ходил — некуда было. Только книги и были ему утехой, и он читал их, читал до рези в глазах.

Не слышно было по вечерам в шахтерском поселке ни смеха девичьего, как бывало в хуторе, ни звуков гармошки, ни песни удалой. Лишь безголосые пьяные шахтерские ребята хрипло горланили под окном, да ругань и драки вихрем проносились по улице, оставляя за собой звон разбитых стекол.

Как горят по утрам зори, какими цветами раскрашивает солнце облака — шахтеры не видели, да и самих-то их нигде не было видно. Только черная лента угольных платформ ежедневно убегала от шахты на станцию, и по этому можно было понять: там, в глубоких лабиринтах подземелья, идет жизнь, маются люди, думая о том, чтобы заработать на хлеб и картошку и отоспаться на седьмой день изнурительной долгой недели, да нерадостны были и эти седьмые, воскресные дни…

В одно из воскресений, навестив сына Дубова в больнице, Леон направился на базар. На днях он получил письмо из хутора и надеялся на базаре встретить Фому Максимова.