Он шел вразвалку, то и дело поддергивая брюки и дотрагиваясь до шапки. Жакетка его, как всегда, была распахнута, рубаха удальски расстегнута, и гордость его — каракулевая шапка лихо залеплена на затылок.

Леон промолчал. Недайвоз, думая, что Леон обиделся, виновато, обратился к нему:

— Ты не серчай, братуша! Я это так, шутейно. А пьем мы, братуша, от жизни такой. Проклятая наша жизнь шахтерская. А кто поймет? Поначалу, как поступаешь на шахту, вот как ты, скажем, еще веришь: мол, вот-вот получшает. А потом и вера и надежда — все пропадет. Не верю я ни в какого черта теперь. Потому и пью. И буду пить!

Маленькая хибарка Недайвоза стояла на косогоре. Недалеко от нее было любимое место детворы — каталка. Дети взбирались с санками на облитый водой обледенелый снежный курганчик, падали на санки и катились вниз, крича и посвистывая. Некоторые из подростков катались на деревяжках с железными подрезами, как на коньках. Эти бесцеремонно отпихивали с ледяного бугорка малышей и, широко расставив руки, стремительно неслись вниз по улице, вихря снежную пыль расстегнутыми полами старых отцовских жакетов.

Чей-то курносый малыш, в нависшей над глазами отцовской шапке и в огромных валенках, стоял в стороне от катающихся и горько плакал. Непомерно длинная женская кофта на нем была расстегнута, и виден был посиневший от холода голый живот; рукава кофты свисали почти до земли, штанишки были коротки и не закрывали ног.

— Ты чего плачешь, Сенька? Ребята побили? — мимоходом спросил Недайвоз и, обращаясь к Леону, пояснил: — Это одного зарубщика, Еськи, из бригады Жемчужникова.

Леон подошел к малышу, присел на корточки.

— Чей ты? — Он отнял от лица его руки, но малыш тут же опять закрыл ими лицо. — Кто тебя побил?

— Тятька мамку побил, — сквозь слезы выговорил малыш и заплакал еще сильнее.

— Брось его, братушка, пошли. Вон мать его, — кивнул Недайвоз в сторону крошечного домика с двумя окнами на улицу; в одном из них краснела подушка.

Леон взял малыша на руки.

На лавке возле землянки, обхватив руками голову, сидела молодая женщина. Волосы у нее были растрепаны, кофточка разорвана, и левая грудь почти обнажена. Женщина тихо плакала.

Леон взглянул на посиневшие, обутые в рваные калоши ноги ее, на вздрагивающие плечи и направился в домик.

— Я до мамки, я до мамки! — заболтал ногами малыш, стараясь высвободиться от Леона. Женщина вздрогнула от неожиданности, увидев Леона, и торопливо оправила кофточку.

— Еська в хате? — подойдя к ней, спросил Недайвоз и, не дожидаясь ответа, пошел следом за Леоном.

Зарубщик Еська, с худощавым лицом и взлохмаченной шевелюрой, сидел за столом и о чем-то пьяно разговаривал сам с собой. На столе стояла недопитая бутылка водки.

При входе Леона он поднял голову и бессмысленно уставился на него. Мальчик съежился в комок, всем телом прижимаясь к Леону.

Леон, бегло взглянув на широкий топчан в углу, покрытый рваным одеялом, на перекосившийся стол и два табурета, молча подошел к шахтеру и опустил мальчика на пол. Потом взял бутылку и, отняв от окна подушку, вылил водку в сугроб.

Еська грубо отстранил от себя мальчика, приблизился к Леону вплотную. Несколько времени он стоял молча, враждебно поглядывая то на него, то на пустую бутылку.

— Ты ее покупал? — злобно выругался он и сжал кулаки, намереваясь драться.

Леон взял его за плечи, повернул к сыну и спокойно сказал:

— Тебя дите боится, отец. Приласкай возьми.

— Ваня, скажи, он ее покупал, что за окно вылил? Скажи ему, Ваня! — умоляюще посмотрел Еська на Недайвоза, но тот молчал. — Эх, ты, Ваня-я! — проговорил Еська, опускаясь на табурет, и вдруг заплакал…

У Недайвоза Леон был недолго. Старый Недайвоз обрадовался его приходу и хотел послать невестку за водкой, но Иван, хмурясь, сказал:

— Не надо, обойдемся.

Старик некоторое время смотрел на него широко раскрытыми глазами, ничего не понимая. Потом проковылял на своей деревяжке по земляному полу, опять недоверчиво взглянул на сына и недоуменно полол плечами.

…Вечером Леон неожиданно опросил у Чургина:

— Скажи, Илюша, когда-нибудь кончится такая шахтерская жизнь? Пьянки, драки, нелады в семье. Ведь шахтер уголь, тепло добывает человеку, а сам живет, как скотиняка у паршивого хозяина. Помнишь, ты говорил: «Приезжай на шахту — там узнаешь правду». Где же она тут, правда? Выходит, ее и тут нету.