Леон подошел к Жемчужникову, спросил дрожащим от гнева голосом:

— За что удержал?

— За дело.

— Покажи ее расписку!

Жемчужников встал, руками оперся о столик и язвительно сказал, ухмыляясь:

— Что, милаха твоя? Обещалась… — Но он не договорил: Леон ударил его по лицу, и Жемчужников упал на соседний столик.

Зазвенели монеты, разбилась лампа, подрядчики вскочили со стульев и сгребли со столов деньги. Леон взял три рубля со стола Жемчужникова и отдал их работнице.

— На!

Стражник протиснулся к Леону, схватил его за ворот, но Леон крутнулся так, что стражника отбросило в сторону. Презрительно глянув на его пышные усы, на большой живот и начищенный эфес шашки с золотым махорчиком, Леон бросил ему:

— Слабы вы против нас, ваше благородие! — и пошел к двери.

Стражник кинулся за Леоном, но Иван Недайвоз преградил ему путь.

— Не тронь, ваша благородь! — сказал он, выпячивая грудь колесом перед самым его носом.

Возле конторской доски Леон заметил толпу и остановился. Высокий шахтер, подняв лампу, громко читал:

— Вот это здорово! — с удивлением произнес читавший шахтер. — Семьдесят пять рублей, братцы! Да я за три месяца столько не заработаю!

— Смелый он, Чургин. Даже перед Жемчужниковым не робеет.

— «Смелый»… Он их штрафует, а они — нас. Чего ж ему робеть-то?

— Я слыхал, ребятки, он артельки собирает, а? — тихо сказал старик. — А в артельке зарубщики вон, по семь гривень получили за упряжку, а я только по сорок пять копеек.

— А нам кой черт мешает? Идемте и мы в артель.

— Убей меня гром, самое большое через неделю, Жемчужникова лава будет артельной!

Несколько человек отошли в сторону и оживленно зашептались.

Домой Леон пришел невеселый. Не первый раз он наблюдал, как подрядчики обсчитывали рабочих, но объяснял это случайными недоразумениями. Теперь он понял, что начальство шахты знает о произволе подрядчиков и не борется с ним. «Значит, и начальство, и подрядчики — все заодно. Все, у кого есть деньги и власть, одинаковы — и в хуторе, и на рудниках, и в городе. Рабочие — это скотина, „товар“, как учитель говорил на прошлом занятии, и с ними можно поступать как кому захочется. Но, черт возьми, всегда это так не будет! Учитель верно сказал: „Настанет час, подымется мускулистая рука рабочих и обрушится на головы тех, кто издевается над народом“», — думал Леон, входя в комнату. Сев на скамейку, он сдернул с ног сапоги и сердито швырнул их за печку.

Варя стирала. Белая пена крупными пузырями собиралась у краев корыта, отливала сизыми переливами. На табурете лежало мокрое белье, на полу — рабочая одежда.

В люльке Чургин-младший играл красной побрякушкой.

— А начальник где? — спросила Варя.

— Обещался прийти во-время.

— «Во-время» — это говорится с тех пор, как мы поженились. А ты чего такой скучный?

— Получку получил. Одиннадцать двадцать две, да полтинник конторе отдал.

— За что?

— А поди спроси. Артельщик сказал — за опоздание. Да у меня что. У одной трояк Жемчужников вывернул. — Леон не сказал, что ударил подрядчика.

— Так уж заведено, — спокойно заметила Варя. — Обсчитывали и будут обсчитывать. Чего же разволновался из-за полтинника? — Она вытерла руки о фартук, поставила кастрюлю с борщом на плиту и стала собирать на стол.

— Из-за полтинника. Ты бы поглядела, что там сегодня делалось!

Леон рассказал о разговоре шахтеров возле доски объявлений.

— Да что он, с ума, что ли, сошел Илюша? — взволновалась на этот раз сама Варя. — Доштрафуется, пока где-нибудь камнем не угадают. И шахтер прав: он штрафует подрядчиков, а те — рабочих.

Минут через двадцать пришел Чургин. Глянув на кастрюлю, на стол, он виновато спросил:

— Я не опоздал? Задержался маленько.

— И зачем ты, Илья, с Жемчужниковым связываешься? — напустилась на него Варя. — Что, она — твоя, шахта эта проклятая, или тебе голова своя надоела?

— В чем дело, милая? — спокойно спросил Чургин, сделав вид, будто не понимает, о чем идет речь.

— А в том, что когда-нибудь подрядчики рассчитаются с тобой за эти штрафы, да и шахтеры своим карманом отдуваются за них.