— Я их по началу штрафую, а потом выгоняю. Это тебе, наверно, известно, милая. А обсчитывать эти грабители все равно будут, это неизбежно. Скоро мы их поприжмем.

— Смотри, как бы они тебя не поприжали где-нибудь в темном углу. А Леву за что оштрафовали? Он же не у подрядчика работает. Что, у вас и в конторе грабители сидят?

— Там-то самые главные, — сказал Чургин.

— Парень раньше всех на работу уходит, а с него полтинник за опоздание удержали, — продолжала возмущаться Варя.

— Очевидно, «по ошибке», как они всегда говорят. А твой брат не говорил тебе, как он «учил» Жемчужникова считать? Ты спроси-ка у него.

— Ударил?

— Нет, поцеловал.

После обеда Леон взял гармошку, хотел выйти на улицу, но Чургин остановил его:

— Нам с тобой сегодня «арифметику» сдавать. Через час, — предупредил он.

— О чем будет речь?

Чургин достал из-под этажерки, с потайной полки, брошюру и показал ее. Леон прочитал: К. Маркс. «Наемный труд и капитал». Он понимающе кивнул головой и вышел.

Сев на скамейку под окном казармы, Леон задумался: «„Наемный труд и капитал“. Новое что-то. Интересно, где Илья берет эти книги? Неужели Оксана присылает? Эх, Илья, Илья! Где ты раньше был и почему не вытащил меня из проклятой Кундрючевки? Теперь я был бы уже совсем другим человеком. Ну, да я все равно догоню тебя, брат. Да, шахтеры, рабочие люди на самом деле дальше мужика видеть способные. Вот в чем их сила». И опять Леон вспомнил об Алене. Прошел уже почти год, как они виделись в последний раз. «Какова она теперь стала? А может, она совсем теперь не такая, какой была? Может, уж вышла замуж за богача?» — возникал у него вопрос за вопросом. Чтобы отвлечься от невеселых дум, Леон растянул мех гармошки и заиграл песню.

Кругом было тихо и нелюдимо. От керосиновых фонарей, освещавших шахту, ввысь уходили белые лучи. В окнах казармы уныло краснели тусклые огоньки. Пахло квашеной капустой, горелой картошкой, чесноком.

Рабочий с ведрами воды на коромысле, проходя мимо Леона, спросил:

— Чего так невесело играешь? Получка нынче, никак, гулять будут до утра.

Через выгон от пивной двигалась черная точка с коптилкой. Подходивший хрипло распевал:

Леон ударил по клавишам гармошки, и звуки веселой, удалой песни понеслись над поселком. Черная точка на выгоне остановилась, замахала лампой, что-то крича, но Леон ничего не видел и не слышал: склонясь над гармонью, он слушал только ее.

Варя подошла к окну, отдернула занавеску.

— И в кого он удался такой, родимец? — любовно произнесла она и, взглянув на Чургина, спросила: — Ты спишь, Илюша?

Леон сделал искусный перебор и, меняя строй, с минорных тонов начал старинную грустную песню. Он играл ее не спеша, переходы делал плавно, мягко, и было похоже, что не гармонь это играет, а поет человеческий голос, и от его безутешной грусти щемило сердце.

Чургин сидел за столом, прислонясь к стене. Голова его была слегка откинута, глаза закрыты, рука застыла на книжке, и лишь по тому, что брови его были приподняты, было видно, что он о чем-то задумался.

Звуки Леоновой гармошки вернули его к временам далекой юности. В памяти проплыла родная деревня, качели на опушке леса, шумные хороводы парней и девок, говорливые гармошки с колокольчиками. Потом вспомнилось другое. Босой, с сумой за плечами, он пешком идет вместе с другими односельчанами из Воронежской губернии, выпрашивает по дороге кусок хлеба, покошенную одежду, табаку на цыгарку — и так до самого «привольного» юга. Потом — шахта, пинки десятников, драки пьяных шахтеров, смерть отца, матери. Он, молодой Чургин, падает духом, но подбадривает себя надеждами на лучшее будущее и упорно читает. Читает книжки, журналы, изучает горное дело. И вот он — отец семьи, а все кругом как было, так и осталось: мерзкое, постыдное, недостойное человека. Как изменить эту жизнь? Как, какими средствами повернуть эту судьбу и дать человеку, шахтеру счастье?

Валя не часто видела мужа в состоянии такой задумчивости. Она подошла к нему, взяла со стола лежавшую перед ним раскрытую книжку. На левой странице ее красным карандашом было аккуратно подчеркнуто: «Из всех классов, противостоящих в настоящее время буржуазии, один только пролетариат является действительно революционным классом».

Она взглянула на розовую обложку, прочитала: «Манифест коммунистической партии» и сказала вслух:

— Новое что-то. Какую это ты еще партию задумал? Артели новые, что ли? Или ты спишь, милый?

Чургин открыл глаза, взял из ее рук книжку и негромко ответил:

— Свою, милая, партию, рабочую. Артели — это всего только способ избавиться от маленьких пиявок. А от больших акул можно избавиться тогда, когда у нас будет вот эта самая партия.

Варя прильнула к нему, потом увлекла к люльке.

— А как в Сибирь, Илюша? Ведь с ним не поедешь! — с тревогой в голосе спросила она.

Чургин улыбнулся, взял малыша на руки.

— И чего мать пугает нас Сибирью, сын, а? Мала для нас Сибирь, скажи: всех не вместит. Так я говорю, сын?