У купца глаз был наметан, и он без долгих разговоров тут же предложил ряду: он, купец Колюжный, будет поставлять товар, а Игнат Сысоич организует артель для поделки сапог и весь готовый товар будет сдавать в лавку.

— За барыши не изволь тревожиться, Игнат Сысоич, в обиде не будешь, — дружелюбно говорил Колюжный, по-свойски хлопая по плечу будущего поставщика.

Игнат Сысоич, задумчиво раскуривая толстую купеческую папиросу, осведомился об условиях, но Колюжный, после длинного перечисления будущих своих хлопот, так и не сказал, сколько заработает Игнат Сысоич.

«Купца проведешь — на другой день помрешь», — вспомнил Игнат Сысоич мудрую поговорку и, выслушав увещевания Колюжного, обещал подумать.

Леон в душе был рад, что отец нашел дело, однако, не возлагал больших надежд на сапоги и больше интересовался тем, твердо ли обещал Егор Дубов дать еще земли.

Игнат Сысоич поведал, как договорились с Егором, но сейчас он, хотя и не принял еще предложения купца, смотрел уже на свое хозяйство по-иному.

— Да что ж с них, сынок, — говорил он, — с Егоровых-то десятинок — сыт, одет не будешь. Я обрадовался было, а теперь и сам рассмотрел: на молоке кашу не сварили, так на воде и думать нечего. Надо к другому берегу прибиваться. Егор завтра, бог даст, поправит дела, и опять нам хоть во дворе тогда сей, потому, как говорится: «С чужого коня среди грязи долой». Так и нам — с чужой земли.

Он умолчал о том, что про себя уже решил принять предложение Колюжного, что после разговора с купцом мир предстал в его глазах совсем в другом свете, и он уже смутно видел в нем очертания собственной мастерской в хуторе, лавки в городе.

Чургина не было дома, он накануне уехал в Новочеркасск, и Игнат Сысоич был за старшего в квартире. Он сидел у поддувала печки на корточках, попыхивая тонкой папиросой четвертого сорта, и не спеша излагал свои мысли.

Леон возле этажерки рассеянно перелистывал журнал «Вокруг света», Марья на сундуке нянчила внука, Варя готовила обед.

— Я это к тому еще, хотел посоветоваться по-семейному: может, оно и тебе, сынок, понравится сапожное дело, — несмело высказал Игнат Сысоич затаенную мысль. — Купец дело выгодное предлагает, остановка за нами. А я так думаю, сынок: бросай ты шахту, пока душа цела, да начнем-ка мы чеботарством подманивать счастье, тут оно верней выйдет. Ну, а там поглядим. Даст Егор еще три десятинки — и их за ворота не выкинем, да так потихоньку и будем жить. И вместе будем, и думки разные душу перестанут мучить — вылез ты нынче из нее, из шахты этой, или там остался, упаси бог.

Леон закрыл журнал, мельком взглянул в окно. Невдалеке виднелась новая кирпичная труба котельной шахты, фермы возводимого железного копра второго ствола, новое оштукатуренное надшахтное здание. Через выгон от шахты шли столбы. Недавно подвешенные к ним электрические провода толстым слоем облепил серебристый иней. На проводах рядками сидели галки, слышался их веселый галдеж. Ветер шаловливо качал их вместе с проводами, и иней снежной пылью сыпался на землю.

Леону вспомнились соломенные крыши кундрючевских хат, нищая, безрадостная жизнь в хуторе, и лицо его потемнело.

— Вот оно куда дед наш приехал, внучок, — разговаривала Марья с малышом, слегка подбрасывая его. — Не умер Данило, так болячка задавила.

Варя недовольно сказала:

— Ну, хорошо, батя, у вас дело наладилось, на кусок хлеба есть. А зачем вы Леву будете срывать с места? Получится там с Колюжным или нет, а парень уже работает и себя одеть, прокормить может.

— Да я не неволю его, дочка, как хочет, — отступил Игнат Сысоич, но тут же исподволь продолжал свое: — Конечно, если бы он сел рядом со мной, дела веселей бы пошли. Оно, видишь, дочка… — И он опять начал доказывать, что если уговориться с купцом, да получить от него хорошего товара, да пригласить еще человечка три и создать артель сапожную, так наверняка можно иметь неплохой доход, а со временем и свою артельную торговлю в городе открыть, купцом заделаться. — Да мало ли может успеть в таком деле умный человек!

Леону не хотелось разочаровывать отца. Пусть верит в то, о чем говорит, потому что иного у него нет.

— Я не знаю, батя, — вяло ответил он, отойдя от этажерки, — может оно у вас и дельно получится с купцом этим.

— Знамо дело, получится. А чего ж не получиться? — поспешил уверить Игнат Сысоич.

— Ну и хорошо. А только меня вы не трогайте и не тяните в Кундрючевку. Подгнили мои корешки там, и толку от меня не будет, даже если б атаман с Нефадеем и согласились пустить меня туда. Да и отвык я от хутора за этот год. Мужика из меня не вышло.

У Игната Сысоича рухнули все надежды на сына, упало настроение, и даже говорить расхотелось.

Лишь мать ободряюще сказала, но это относилось к Леону:

— И правда, сынок: чем журавель в небе, так лучше синица в руки. У отца нашего голова всегда вперед скачет, а ноги на месте стоят; яичко не успело наклюнуться, а он уже цыпленка на базар наметил и хозяйство на тот барыш расширить собрался.

Игнат Сысоич бросил в печку окурок и, старчески кряхтя, поднялся с корточек.

— И каким только бруском язык тебе наточили, накажи господь! — страдальчески произнес он и с досадой сплюнул.