— Было бы странно слышать, если бы ты, шахтер, утверждал что-нибудь иное, — усмехнулся Симелов.

— Мой тесть — типичный крестьянин-бедняк и всю жизнь под ярмом ходит, — продолжал Чургин. — Но я не помню дня, когда бы он не думал о том, как разбогатеть. Его труд нацелен единственно на то, чтобы стать сначала маленьким богатеем, а потом он неизбежно превратится в кулака, ибо на этом капиталистическом пути нет границы стяжательству и наживе. Где же тут «чистая идея труда»?

Соловьев успел ознакомиться со статьей Южакова и вмешался в разговор.

— Как хочешь, Михаил, а придется нам с тобой переучиваться у них, — кивнул он на Чургина, — у шахтеров, а точнее сказать — у социал-демократов. Они указывают правильный путь избавления современного общества от его пороков. И, конечно же, не крестьянин, этот собственник, явится главной движущей силой русской революции.

— Вот именно, — подтвердил Чургин.

— Нет, ты скажи, — обратился к нему Симелов, — почему ты сам идешь по стопам Кривенко и создаешь артели? — и подмигнул Соловьеву: дескать, посмотрим, как он будет изворачиваться.

Чургин и сам давно задумывался над созданными им артелями; Симелов знал его больное место. Он помолчал, обдумывая ход, и, сделав шах черному королю, снова заговорил:

— Ты знаешь, Михаил, что я создаю артели из шахтеров совсем для иных целей. А кроме того, могу сказать еще вот что: убирая посредника между хозяином и рабочими, я не только помогаю рабочим избавиться от одного из самых отвратительных кровососов — подрядчика. Я помогаю им также избавиться от иллюзии, что корень зла — подрядчик, а хозяин — добрый отец. To-есть, я хочу обнажить отношения между капиталистом и рабочими, сделать их прямыми, непосредственными, и тогда шахтер яснее будет видеть, что дело не в людях, а в самой капиталистической системе. Короче говоря, я хочу обострения классовых отношений между пролетариатом и капиталистом — вот и все.

— А это оригинальная мысль, — заметил Соловьев. — Рабочие действительно считают, что причиной их бед является подрядчик или хозяин шахты, а не существующий порядок государственного устройства. Я слышу об этом чуть не каждый день.

— Вот в чем разница между моими артелями и артелями господина Кривенко, — заключил Чургин. — По словам Ульянова, «теоретики», подобные Кривенко, Левитскому и Южакову, замазывают антагонизм современных русских общественно-экономических отношений, стараются примирить непримиримое. Они выдают свои теории за социалистические, а между тем их теории реакционны и вредны, поскольку сбивают с толку общественную мысль, как говорит Ульянов: «играют наруку застою и всякой азиатчине».

Симелов всплеснул руками, горячо возразил:

— Но ведь мои-то стремления демократичны в самой своей основе! Неужели ты причисляешь меня к обманщикам народа, реакционерам, мешающим общественному прогрессу?

Чургин улыбнулся, мягко ответил:

— Нет, не причисляю. Но твои благородные намерения облагодетельствовать мужика проникнуты реакционными утопиями Южакова — Кривенко. Думать, что средствами буржуазной филантропии можно улучшить жизнь бедных людей, — глупость, недостойная марксистски образованного человека. Судьбу народа можно изменить только одним способом: свергнуть самодержавие и изменить самую экономическую основу жизни общества.

— Очень верно сказано, — поддержал Чургина штейгер Соловьев. — Выходит, Михаил, что в южаковские гимназии и в твои больницы для мужиков верить никак нельзя. Вот почему я тебе и сказал в самом начале, что не верю в твою затею. Я тоже считаю, что до тех пор, пока существует у нас самодержавие, нечего и мечтать о серьезных социальных изменениях в жизни России.

— Ну, значит, я круглый идиот, раз ничего не понимаю и не вижу вокруг себя! — нервно и обиженно воскликнул доктор Симелов.

— Вот именно не видишь, — усмехнулся Чургин и, переставив на доске фигуру, закончил: — Мат!

Симелов встал, подошел к круглому столу, накрытому зеленой скатертью, взял папиросу и зашаркал спичкой о коробок. Чургин тоже подошел к столу, взял папиросу. Прикуривая, негромко сказал:

— Напрасно ты сердишься, Михаил. Я ведь не оскорбил тебя, а честно высказал свое мнение. Ошибаешься ты, милый мой, пойми это!

В кухне раздался стук в окно. Чургин подождал, пока он повторится, и обратился к доктору:

— Извини, Михаил, это я назначил свидание. Ты понимаешь, что больше…

— Пожалуйста, пожалуйста.

Чургин вышел на кухню и, открыв дверь, увидел Ивана Недайвоза.

— Рудник стоит, — тихо сообщил Иван. — Ребята подорвали и завалили воздушную, так что воздуха в шахте нет. А мы затопили коренной штрек второго горизонта. Из полиции всех выпустили под какие-то подписки, но на работу пока не приняли. У меня дома обыск полиция делала. Про меня спрашивали, должно, хотели зацепить. Да так я им и дался!

— Ну, спасибо, брат, — весело сказал Чургин и, взяв Недайвоза под руку, ввел его в кабинет доктора и представил: — Иван Недайвоз. Был забияка уличный, становится настоящим шахтером.