Леон вышел на середину двора с кружкой и ведром холодной воды, поставил их на траву. Сняв сорочку, он сладко зевнул и стал умываться.

— Ах! Ну и водичка! — воскликнул он, брызгаясь холодной колодезной водой.

На белом теле его, на траве, как бисеринки, сверкали капли воды.

Дементьевна вышла из хаты с тазом в руках и направилась к хлеву, где визжал и бил копытами в дверь кабан.

Куры, завидев ее, бросились к ней со всех сторон и окружили пестрым табунком, но Дементьевна крикнула на них:

— Кши! Проголодались, все проголодались, истинный господь! Это как по вашему требованию кормить вас, так и отрубей не напасешься.

Вылив содержимое таза в деревянное корыто, Дементьевна выпустила кабана. Хрюкая, неуклюже подбрасывая зад, он бегом устремился к корыту, большой, грязный, с черными полосами, и куры разлетелись в стороны. Дементьевна кулаком ударила его по спине.

— Я тебе дам, паршивец, как курей разгонять! Цып, цып, цып!

Кабан, захлебываясь, ел помои и длинной мордой пугал обступившую корыто птицу.

Леон умылся, вытерся рушником. Посмотрев на Дементьевну, читавшую кабану строгие наставления, он сказал:

— Мамаша, да вы ему отдельно дайте, а то этот зверь и курицу проглотит.

— И проглотит, истинный господь, проглотит! Ничего, пусть закусит. Из церкви придем, тогда я ему отдельно дам. Ты пойдешь с нами?

— Нет, — ответил Леон. — Ко мне гости придут.

— Гости гостями, а в церкву пойти надо. Годовой праздник, Левушка, и Иван Гордеич обидится.

Иван Гордеич был уже в суконной паре, в начищенных с вечера сапогах. Борода его лежала на груди, как куст рыжей полыни, лицо было торжественно серьезно, движения медлительны, и говорил он важно, неторопливо. Узнав, что харчевник не хочет итти в церковь, он гулко сказал:

— Грешно, Лева, великий праздник. Ты ж православный? Православный. А в храм господень не ходишь, и богу не молишься, и помощи в делах у бога не просишь.

Леон был в другой половине, одевался. Застегивая черную сатиновую косоворотку, он ответил:

— Я просил, папаша, и даже икону святого Пантелеймона держал в шахте, да только не помог мне тот святой и кто там еще повыше его. Рассчитали меня хозяева, и если бы не вы, люди добрые, пришлось бы нам с Ольгой милостыней пробиваться.

Ивану Гордеичу понравилось, что Леон так отзывается о нем, но он продолжал свое:

— С хозяев господь спросит своим чередом, а мы, верующие, должны свой долг перед всевышним соблюдать. На страшном суде все предстанут перед ним равные, и он с каждого спросит по его делам.

Леон подпоясал рубашку черным, как у Чургина, поясом, мягко ступая по чебрецу, вышел в переднюю, взглянул на иконы в углу и на стенах, на ветки клена и ясеня, что стояли всюду, и перевел взгляд на мастера.

— С меня, Иван Гордеич, нечего спрашивать, разве что за яблоки, которые мы таскали в хуторе из панского сада. А вот за людей, которых убивают в шахтах, кто будет отвечать?

— Хозяева ответят своей совестью.

— Совестью. А семьям от этого ответа счастья или хлеба прибудет? Не пойду, — решительно сказал Леон. — Я всю жизнь вымаливал у бога счастья, но он мне не дал его. Богатым, должно, дает, я видел, как они живут и что едят. Ну, пусть богатые и молятся!

Иван Гордеич испуганно замахал на него руками:

— С ума сошел! Что ты несешь? Да за такие слова ты в полиции насидишься, дурная голова.

Вскоре Горбовы ушли, и Леон остался один. Он постоял немного возле окна, прошелся по усыпанному травой земляному полу, потрогал листья клена у двери и сел на деревянный красный диван. Вспомнилась Алена, гулянье на троицу в Кундрючевке. «Вот сегодня можно бы пойти в степь, а она уехала к Яшке. Или Яшка приискал ей кого-нибудь?» — подумал Леон, и опять на ум пришли слова Ермолаича: «Не пара она тебе».

Мысли его нарушили голоса во дворе. Он вышел и увидел Ткаченко и Лавренева. Оба были одеты, как и он, в черные косоворотки, но подпоясаны кожаными ремнями с начищенными медными пряжками. Брюки у них были заправлены в сапоги, воротники рубах расстегнуты, а картузы лихо сидели на головах. «Настоящие шахтерские ребята», — подумал Леон.

Вскоре пришла Ольга. На ней тоже все было праздничное: черная городская юбка, белая узкая блузка, башмаки на высоких каблуках.

Лавренев с важностью разгладил небольшие светлые усы, подставил ей руку, а Леону сказал:

— Бери свою музыку, мы будем за воротами, — и пошел с Ольгой на улицу, как под венец.

Немного спустя группы заводских ребят и девушек направились в степь. К ним стали присоединяться молодожены, подростки, потом на траву, за поселок, потянулись и старые и молодые с корзинками, наполненными провизией, бутылками с водкой и пивом. И запестрела степь от людей, наполнилась голосами, песнями, смехом.

Леон с друзьями начали играть в горелки. Стоя впереди, он кричал: