Пахло мятой, сырой землей. В запахи эти, легкие и мягкие, часто врывался дурманящий запах бузины. Оксана срывала желтоватые зонтики кашки, подносила к лицу и швыряла в сторону.

— Слишком сильно пахнут, — говорила она всякий раз и вновь срывала цветки бузины. Ольга то и дело предупреждала ее, чтобы она не запятнала дорогое светлосерое платье.

— Пустяки, мне не век в нем ходить, — пренебрежительно говорила Оксана.

Ольга шла позади нее и рвала полевые цветы. Она была одета в темносинюю юбку и белую батистовую блузку, голову ее покрывала легкая белая косынка, и из-под нее выбивались темные пряди волос. «В богатой, видать, семье выросла и привыкла не жалеть одежду, — подумала она. — А Лева идет по дороге и боится споткнуться, чтобы не поцарапать сапоги».

Вдруг Оксана расставила руки и, вскрикнув: «Эх ты, степь наша раздольная!» — побежала по тропинке меж высоких трав.

Ольга улыбнулась и тоже побежала вслед за ней.

Порезвившись, они медленно пошли к балке, тяжело дыша, раскрасневшиеся, довольные. Ольга спросила:

— Скажите, Оксана, вас не тянет в хутор, домой? Вы так любите степь, цветы. Не надоело жить в городе?

Оксана отрицательно качнула головой.

— И хутор, и степь, и цветы я люблю, но жить в какой-нибудь Кундрючевке не могла бы. Конечно, если бы я выросла там, быть может, я была бы такая, как сестра Настя, как Алена, как все хуторские девушки.

— Это тоже сестра ваша — Алена?

Оксана спохватилась. «Она не знает об Алене? Странно. Неужели Леон ничего не сказал ей о своей первой любви?» — подумала она и, помолчав немного, с напускным равнодушием ответила:

— Нет, не сестра. Я познакомилась с этой девушкой, когда была в хуторе. Подруга Насти, сестры.

Ольга потемнела. От нее не ускользнуло, что Оксана смутилась и не сразу ответила на ее вопрос. «Может, подруга Леона?» — хотелось ей спросить, но она промолчала и больше ни о чем не расспрашивала.

А Оксана старалась и не могла отгадать: как же Леон относится к Ольге? Но спрашивать об этом Ольгу было неловко, и они вернулись в поселок, не проронив больше ни слова.

Кружковцы собрались на квартире Ермолаича. Лука Матвеич назвал себя агентом Российской социал-демократической рабочей партии, расспросил у Ряшина, чем кружковцы занимались, и подумал: «Да, здесь занимаются не тем, чем надо. Леон прав, хотя ясно и не понимает, в чем дело». Однако он ничего не сказал об этом и начал беседу с рассказа о том, что такое марксизм и какие цели ставят русские марксисты перед рабочим классом России. Говорил он свободно, словно всегда проводил здесь такие беседы, изредка заглядывал в лежавшую перед ним гектографированную брошюру «Что такое „друзья народа“ и как они воюют против социал-демократов?», и Ряшин не мог не заметить, что Лука Матвеич достаточно хорошо подготовлен. «Настоящий, убежденный революционер. Но кое в чем мы с вами не согласимся, дорогой», — подумал он и, взглянув на полные, короткие пальцы Луки Матвеича, решил: «Белоручка, сразу видно, что не рабочий». И что-то неприязненное шевельнулось у него в душе к этому человеку с густыми рыжеватыми усами, с большой лысой головой.

Ряшин не проводил подобных бесед. Он был согласен, что и Михайловский, и все русские критики Маркса не понимают процесса общественного развития России и проповедуют ошибочные теории, а новые народники из «Русского богатства» придерживаются неверных идей «крестьянского социализма» в виде сельской общины и «народной промышленности». Но он не разделял точки зрения, что русское рабочее движение уже готово полностью воспринять идеи марксизма и пойти по революционному пути, как это было в некоторых странах Западной Европы. Он считал, что в России с рабочими надо говорить пока не о высоких идеалах социализма, а лишь об их повседневных материальных нуждах. Поэтому, слушая Луку Матвеича, Ряшин думал: «Сказано, интеллигент, человек, оторванный от рабочей, действительности! Ему все сразу давай: и хорошие заработки, и политические свободы, и республику. А вы поработали бы на заводе да послушали, о чем рассуждают и чего хотят сегодня эти взрослые дети — наши рабочие, тогда, может быть, у вас отпала бы охота выступать с такими прожектами».

Лука Матвеич говорил своим мягким, немного глуховатым голосом:

— Итак, марксизм — единственно правильное революционное учение, открывающее пролетариату путь к окончательному и полному освобождению. Куда ведет этот путь? Он ведет к социализму и коммунизму, то-есть к такому общественному строю, при котором не будет ни угнетателей, ни угнетенных, при котором эксплуатация человека человеком станет невозможной. Должны ли мы, рабочие России, стать на этот путь? Да, должны. Плеханов и группа «Освобождение труда», а в особенности созданный Лениным «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» доказали, что иного пути у рабочих России нет и быть не может. Теперь это понимают все передовые рабочие — участники марксистских кружков. Но вот нашлись среди нас люди, так называемые «экономисты», которые считают, что проповедовать среди наших рабочих революционный марксизм преждевременно: не доросли, мол, и не поймут, а тем более не пойдут на борьбу против самодержавия. Это тоже величайшее заблуждение. Петербургский «Союз борьбы», руководя стачечным движением на фабриках и заводах, воочию показал, что, — Лука Матвеич поднял к глазам брошюру и четко, с расстановкой прочел: — «соединять борьбу рабочих за улучшение условий труда с политической борьбой против самодержавия, как это вытекает из учения революционных марксистов, можно и должно». Можно и должно и вам, кружковцам, изучая главные положения марксизма, применять их в повседневной борьбе.

Лука Матвеич взглянул на Ряшина, пригладил усы и помолчал, ожидая, не возразит ли он что-нибудь. Ожидали этого и другие кружковцы. Но Ряшин молчал.

Ткаченко тихо сказал Леону:

— Иван Павлыч собирается с мыслями. Сейчас начнется спор, и твоему Цыбуле туго придется.

Леон только усмехнулся. Он знал, что спорить с Лукой Матвеичем тут никто не сможет.

Лука Матвеич продолжал:

— Конечно, русский язык или арифметика — полезные науки, но сейчас нам надо учиться другой, главной науке: классовой борьбе с самодержавием и капитализмом. И больше того, учась сами, мы должны рабочих учить этой науке, должны итти в самую, что называется, гущу рабочих и разъяснять им социалистические задачи нашей борьбы. Готовить пролетариат к будущей самостоятельной борьбе за политические свободы, за свержение царизма — вот чем должны сейчас заниматься социал-демократы в первую очередь.

— А капитализм? — несмело спросил Леон. — Ведь наша задача — скинуть всех хозяев и самим стать хозяевами всего. Так я понял, когда мы читали «Манифест».

Ряшин, наконец, подал голос:

— Это разные вещи — свержение царизма и капитализма, и их нельзя смешивать.

Лука Матвеич бросил ему:

— Вы имеете в виду высказывания Плеханова, но не совсем правильно понимаете их.

— Плеханов в работе «Социализм и политическая борьба» говорит, что действительно нельзя смешивать два таких понятия, как борьба с абсолютизмом и социальная революция, но он указывает также, что надо иметь в виду и то и другое, — уверенно сказала Оксана.