— Да, Леон, ты прав: у Ряшина вы с Ольгой многому не научитесь. Но пока что придется посещать этот кружок. Самое же главное: как можно больше читать книг. Я тебе привез кое-что и еще пришлю с кем-нибудь или сам привезу проездом. — Он помолчал немного и голосом твердым, а вместе с тем и с какой-то особенной теплотой продолжал: — Понравился ты нам с Ильей крепко. Не зря ходил на кружок. Если и дальше так пойдешь — много полезного для пролетариата со временем можешь сделать. Давай немного посидим, а то ноги что-то как колоды стали, и покурим малость. Не люблю курить на ходу.

Они сели на небольшой курганчик, поросший полынком, немного помолчали, будто слушали ночные шорохи.

Лука Матвеич набил трубку душистым табаком, а Леон достал пачку папирос третьего сорта. Когда закурили, Леон спросил:

— Скажите, Лука Матвеич, долго еще люди будут маяться так в жизни? Можно ведь так: подняться рабочим людям всем сразу и скинуть такую судьбу к чертям на рога? Или не пришла еще пора это делать?

Лука Матвеич улыбнулся, кольнул его острым взглядом.

— Долго, Леон, люди еще будут маяться в жизни. Не пришла еще пора подыматься всем. Но такая пора настанет, надо только терпеливо работать всем нам среди рабочих. А ты как считаешь?

— Я за это время, за два года эти, столько насмотрелся на порядки всякие и так все меня обозлило, что я могу в любое время подняться против хозяев и властей. Но я один, как говорил Чургин, ничего не сделаю. Загонят в Сибирь — и на том все кончится.

— Да-a. А интересно, что же ты увидел на шахте, на заводе? — спросил Лука Матвеич, попыхивая дымом.

— То же, что и на руднике, и в хуторе — везде, — ответил Леон, — одни неправильности, насилия. Всю жизнь я видел это, да только больше отворачивался, будто это меня не касалось.

— Зря отворачивался, — мягко укорил Лука Матвеич.

— Может, и зря, — согласился Леон и, сорвав ветку полыни, поднес ее к лицу. — А может, и не зря. На мой характер — я каждый день в холодной сидел бы. — Он помолчал немного, жадно затянулся дымом и продолжал: — Все у меня в душе бунтует против такой жизни. Я вон, когда тут были «потехи», готов был топором порубить все. Вот ежели б все такие были, как вы или Чургин! Но таких — один на тысячу. А к Ряшину я больше не пойду.

Лука Матвеич постучал трубкой о стебель полыни, и в темноте рассыпались и затрещали красноватые искры.

— Да, норовистый ты, — сказал он и, приподнявшись, сел. — Дай тебе волю, ты все сровнял бы с землей, — завод, шахту, подворье Загорулькина, хуторское правление, а потом погиб бы в Сибири.

Леон покачал головой и с болью и с сожалением, но твердо, без колебаний ответил:

— Нет, Лука Матвеич, вы не так поняли мои слова. Теперь я увидел, что один я ничего не сделаю. Пробовал, но меня выселили из хутора, на том кончилось.

— А если бы тебе сейчас дали десятин сто земли? — лукаво спросил Лука Матвеич.

— Не взял бы. Не это теперь меня интересует, — ответил Леон.

— Интересный ты парень! Просто молодец Илья, что нашел тебя.

— Опять же не Илья меня нашел, — ответил Леон, явно обиженный тем, что такой человек не понимает его.

— Гм. Ничего не пойму, — как бы не понимая пожал плечами Лука Матвеич. — Тогда объясни мне, старому, еще раз.

Леон помолчал, в уме подбирая слова для ответа, но нужных слов не находилось, и он виновато опустил голову.

— Не умею я говорить.

— Да уж как можешь, так и говори.

— Короче сказать, так: злой я дюже. На все злость у меня кипит в душе, на судьбу такую.

— Хорошо, что хоть не на людей.

— И на людей. Потому злость берет меня на людей, что они живут, как скотинка: тянут, тянут лямку и молчат. А тут не молчать, а драться надо. Подняться вот так, как при Емельяне Пугачеве, и в землю вогнать всех притеснителей, — с большой внутренней силой проговорил Леон и задымил папиросой.

Лука Матвеич удовлетворенно вздохнул, поджав под себя ноги, сел поудобнее.

— Что же мне ответить тебе, Леон? — медленно заговорил он, словно продолжая вслух свои мысли. — Хорошие слова ты сказал — горячие, сердечные, и я верю тебе: именно вогнать в землю надо всех их — загорулькиных, шуховых, сухановых. Не новым выступлением Пугачева, а восстанием пролетариата и крестьян. Но, — пристально посмотрел Лука Матвеич в темное лицо Леона, — но хватит ли у тебя мужества, воли, терпения, чтобы, раз встав на этот путь, как Чургин, на путь революционной борьбы за новую жизнь, никогда с него не сворачивать, а итти все вперед и вперед к намеченной цели?