Старуха замолчала.

– Эмма...

Они обе, молодая и старая, живая и мертвая, повернулись и посмотрели на Эрика. Он тоже молчал.

– Там, где живут мертвые, темно. Им отказали в свете, которого они жаждут. Но у тебя есть другой свет. Используй его.

Эмма нахмурилась, а затем ее глаза расширились. Она посмотрела на руки, которыми держала в течение долгих секунд фонарь на кладбище. Пока она смотрела, его частицы появились как второй слой поверх ее кожи. Сперва она увидела буквы, затем провода и изгибы текстурной бумаги. Она чувствовала его леденящий холод, который обжигал ее будто огонь.

Но она держалась для Марии Копис гораздо дольше и тогда было хуже.

Маргарет снова притихла.

Эрик вздрогнул.

Эрнест выругался шепотом.

– Ты дала ей это?

– Я не давала ей специально, – ответила старуха, ее пристальный взгляд наблюдал за светом в руках Эммы. – Она взяла его.

– Ты допустила это.

Тогда старуха обернулась.

– Это предназначено для того, чтобы использоваться, – сказала она наконец. – Он предназначался, чтобы быть использованным для этого.

Она ничего не знала, и это был свет, который она получила. – Повернувшись снова к Эмме, она продолжила. – Временами они существуют во тьме; они не могут найти путь. И тогда, Эмма Холл, мы находим их и ведем их домой.

Когда фонарь стал плотным, она подняла его. Она изменила положение, взяв его в одну руку за провод посредине; он сильно качнулся, будто попал в сильный порыв ветра.

Джорджес шептал что-то на языке, которого она не понимала. Она хотела спросить, что он видел, но замерла, потому что фонарь запылал. Он светился сперва оранжевым, затем синим, а потом стал таким белым, что почти ослеплял. Почти.

Свет был более ярким, чем небесная лазурь, более ярким, чем солнце. Он распространился, когда она смотрела на него, коснулся соседних домов, и следующих домов за ними, как будто он мог накрыть весь город, двор за двором, по ходу движения.

Джорджес подошел и стал сбоку от нее. Она решила, что он сделал это от возбуждения, но когда встретила его глаза, то поняла, что это не так; он стал как можно ближе к ней, потому что она была центром этого света, а он хотел быть здесь.

А когда ее глаза привыкли к новому уровню цвета и текстуры, она увидела на расстоянии, что он был такой не один. Она увидела, как с каждой улицы прибывали они, увеличиваясь при приближении – шли и бежали – явились мертвые.

Они прибывали по одному и парами сначала, но по прошествии времени количество увеличилось. Эрик выругался, потому что он мог видеть мертвых. Мария молчала, но беглый взгляд на ее лицо говорил гораздо больше, чем она хотела, потому что она изо всех сил вцепилась в четырехлетнего.

Эмма не знала имен мертвых, но думала, что должна. Они выглядели, или скорее ощущались, как знакомые. Она видела молодых и старых, сильных и слабых, мужчин и женщин; она видела разные оттенки кожи, слышала звуки различных языков. Их языки были ей понятны, она решила, что все голоса звучат в молитве.

Было очевидно, что мертвые не видели друг друга. Они видели ее.

Они видели фонарь, который она держала в руках. Этого было достаточно, чтобы привлечь их, как мотыльков на пламя. И Эмма очень страстно желала не быть огнем, который истребит их.

– Для этого потребуется время, – сказал Эрик Эрнесту.

– В смысле?

– Вам было бы лучше начать обряд очистки или Эмма и ее друзья окажутся во внутренней тюрьме, чего мы не можем себе позволить.

– Ах. Правильно.

Она спросила их имена. Она коснулась их, как делала это. Они ответили, даже те, кто явно не владел английским языком, и она поглотила их имена. Не их сущность, и не их силу, но фактическое сочетание слогов, которые идентифицировали их в жизни.

Она начала говорить первым из мертвых, для чего она предназначена и попросила разрешения и их помощи, чтобы сделать это; она закончила просто, получив их тихое, спокойное – и душераздирающее – согласие. Во всяком случае, они знали. Они поняли.

Они собрались в толпу, в сравнении с которой любой самый посещаемый концерт или политический съезд казался несерьезным.

Но они располагались почти друг на друге, стирая границы друг друга, будто это не имело для них никакого значения. Стало трудно смотреть на них, различать разные лица, плечи, торсы, когда они наложились друг на друга.

Тогда она закрыла глаза.

С закрытыми глазами она продолжала видеть и она осознала, что без труда выскользнет из своего тела. Она смотрела на серый мир и на мертвых, которых не было. Она видела только здания, будто изображенные на горизонте кистью импрессиониста. Автомобили и деревья закончились; дальше простиралась только равнина. А над ней, в конце мерцающей спиральной лестницы, она увидела ее: дверь.

– Мария, – произнесла она, хотя больше не видела Марию Копис.

Но она услышала очень удаленный, ровный голос Марии.