Шрифт:
Только что вроде бы обо всем договорились, но только отъехали от перрона, ее стали снова одолевать сомнения. «Может, сомнения не маршрута поездки касаются, а состава делегации? — горько думал Софрончук. — Устраивает ли ее этот конкретно сопровождающий? С которым она заключена в одно купе — на много дней и ночей?»
«Ничего, ничего, стерпится-слюбится, — успокаивал он себя. — Я ее в такой любви, в такой нежности искупаю… от всего вылечу! И мил стану, непременно стану!»
Но пока Наташа опять говорила, что надо было бы сначала съездить в Рязань, забрать картины, кисти, краски. Он отвечал, что все это берется организовать: все привезут в лучшем виде, прямо во Владивосток. КГБ все-таки! Упакуют все как следует, бережно и тщательно. Но ей же нужно было еще с друзьями и родственниками попрощаться. Иначе не по-человечески…
Софрончук понял, что ему не избежать еще одной тяжелой темы… И лучше бы отделаться от нее сразу. Даже если она на время еще более осложнит их отношения.
— Наташа, — сказал он, — ты слишком доверчива. В Рязани, в твоем ближайшем окружении есть наш агент. Секретный сотрудник. Информатор. Стукач, как говорят некоторые. Этот информатор уже несколько лет пишет на тебя регулярные доносы.
— Доносы? — удивилась Наташа. — Как странно… но почему тогда…
— Что — почему?
— Почему… нет, вы скажите мне, Николай, кто это… Я знаю, что вы мне сейчас заявите: не имею права, и все такое. Служебная тайна, присяга, воинский долг… Хотя при чем тут воинский долг и политический сыск, убей меня бог… Но мне очень нужно понять… Это Ирка, конечно… Я угадала? Вполне могла попасться на какой-нибудь крючок, а потом, конечно, характера не хватило, чтобы избавиться…
— Я действительно не имею права тебе этого говорить… но ты не угадала.
— Не Ира? Удивительно… но тогда… Слушайте, Николай Алексеевич… я клянусь чем угодно… вот вам крест… пусть я больше кисти в руки не возьму, если вас выдам… Клянусь, эта информация умрет вместе со мной, и я никогда, никак, ни прямо, ни косвенно, не разглашу…
— Ну хорошо… только не подведи…
— Ни за что!
— Ну, ладно, так и быть… это тетя твоя. Клавдия Ивановна Хряпова. Рабочий псевдоним ее тебе знать не обязательно…
— Да бог с ним, с псевдонимом… Боже мой! Как-то неожиданно… хотя с другой стороны…
— Что — с другой?
— С другой, не странно ли, что после столь долгой работы вашего агента я все еще на свободе? Не посадили меня, не сослали… Что это значит? Агент плохо работает? Но в таком случае, почему его — ее — не уволили? Приходит в голову, что она нарочно так стучит, чтобы слишком большого вреда мне не причинить… Я ведь знаю, она меня любит. У нее, кроме меня, на свете и нет никого. И стучать-то ей, бедняге, больше не на кого.
— Бедняге, говоришь… Вреда старалась не причинять. А что же у тебя сплошные неприятности, на работу никуда не брали, из города выселить пытались?
— Это по другой теме… Там милиция в основном старалась.
— Да, но кто милицию натравливал? Подозреваю, что наше областное управление.
— Не знаю… скажите, Николай, а деньги тетушка за эту свою деятельность получает?
— Думаю, что да.
— А сколько?
— Ну, я не знаю..
— Приблизительно? Чтобы я представляла… Может такое быть, чтобы — рублей 70–80 в месяц?
— Я, честно говоря, точно не могу сказать, не знаю, какие у них там расценки… Это не по моей линии. Но, может быть, и так. Звучит правдоподобно.
— Она мне каждый месяц примерно такую сумму ссуживала. Причем понимала, что я вряд ли когда-нибудь отдать смогу…
Софрончук до недавнего времени считал, что потерял способность удивляться. Наташа, кажется, вернула ему это свойство.
— Погоди, погоди… Ты что, хочешь сказать, что тетка твоя стучала на тебя, чтобы иметь возможность тебя же материально поддерживать?
— Ну да. Без ее помощи я бы голодала. А больше ей денег было взять неоткуда…
— Бред! Сумасшедший дом!
— Не надо таких слов. В доме повешенного не говорят о веревке… Вообще пребывание в психиатрических заведениях сильно отрезвляет. И даже развивает философское мышление… Мне теперь ничто уже вокруг не удивительно. Все мы безумны по-своему.
Помолчали.
— Бедная тетушка! — сказала Наташа.
Софрончук фыркнул и даже отвернулся в знак протеста против такой постановки вопроса.
«Вот как, ее уже ничто не удивляет, а я, наоборот, стал опять удивляться… мы поменялись местами, получается», — думал он.
2
За окном проплывали какие-то развалюхи, пустыри, засыпанные ржавой арматурой, облупленные стены складов с покосившимися воротами, а за ними однообразные ряды одинаковых пяти- и девятиэтажных домов. Москва уплывала. Впереди были Урал и вся Сибирь, и новая, загадочная жизнь.
Ненароком, так, чтобы она не заметила, Софрончук бросал на Наташу жадные взгляды. На нее, на нижнюю полку… Вполне вероятно, что сегодня ночью… именно здесь… Невидимые пальцы сжимали горло, и в груди вроде звенело что-то. «Не обезуметь бы и мне окончательно», — останавливал себя Софрончук. Должна же быть во всем мера!