— Николай, а вы уверены, что вы правильно поступаете? — сказала вдруг Наташа. — Еще ведь не поздно сойти на ближайшей остановке…

— Не понял, что ты имеешь в виду?

— Ну, семью жалко…

— Не жалей… Им от меня только деньги нужны… ну так я постараюсь им помогать…

Наташа помолчала. Сказала:

— Но главное другое. Я вспомнила… Да, вспомнила… что у вас очень большое будущее. Вы можете достичь высшей ступеньки в своей профессии. А ведь об этом каждый мужчина мечтает, и это правильно. Стать первым в своей области.

— Наташа, что ты говоришь такое! Что значит «вспомнила»?

— Да, я знаю, звучит странно… я это чувствую так: когда ко мне вдруг вернулась память, я вспомнила не только прошлое, но и как будто немного будущее. Не знаю, насколько это научно… но я это так ощущаю… Я помню, мне Фофанов говорил, что время течет не обязательно в одном только направлении, а мы не видим этого, как дальтоники не способны некоторых цветов различать, так и мы не замечаем обратного течения… И вдруг я, заболев, кое-что разглядела. Хотя это постепенно проходит, и я уже почти будущего не помню.

Софрончук хотел сказать — ласково, тактично, нежно, что это, конечно, болезненная иллюзия, ведь помнить будущее точно невозможно. Это галлюцинация. Счастье, что эта болезнь проходит. И скоро Наташа будет совсем здорова, он это ей гарантирует. Почти уже открыл рот, чтобы все это сказать. Но прикусил язык. И мороз побежал у него по коже. Он вспомнил утренний телефонный звонок.

Полночи он не спал, объяснялся с женой, которая то рыдала, то кричала на него, то шипела. То угрожала убить. То в ЦК написать. Ну, и председателю КГБ тоже.

А Софрончук набрался бесконечного терпения, грустно, обреченно повторял одно и то же. Что в принципе мог бы иметь любовницу, а семью обманывать. Но не хочет вранья. Вранье же отвратительно, разве нет? Надо признать, что любви у них давно никакой нет. Они оба только борются с раздражением по отношению друг к другу. И борьбу эту явно проигрывают. Сын вырос, у него своя жизнь. Возможно, у каждого из них есть шанс что-то еще получить на этом свете. Что-то еще другое создать. Он обещает материально поддерживать по максимуму. Но именно поэтому не стоит писать ни в ООН, ни в ЦК, ни тем более председателю. Потому как если его попрут без пенсии за аморалку, вот тут-то все припухнут. И она сама — в первую очередь. Локти будет кусать.

Наконец жена швырнула в него большой тарелкой, привезенной два года назад из командировки в Чехословакию — чуть-чуть в голову не попала. Еще пара миллиметров вправо, и он бы в больницу уехал вместо Владивостока… Тарелка с жутким грохотом разбилась о стенку. Соседи и сбоку и снизу принялись стучать возмущенно… А жена повернулась и ушла спать… Ну, или рыдать… На часах была половина третьего. А в семь тридцать его разбудил звонок. Бравый голос сказал: «Полковник Софрончук? С вами будет говорить адмирал Смотряев».

«Только этого не хватало!» — подумал Софрончук, пытаясь угадать, зачем он мог понадобиться в столь неурочное время коменданту Кремля. И ничего хорошего в голову не приходило.

— Полковник, — сказал адмирал, — мне нужно поговорить с вами. Не могли бы вы немедленно приехать ко мне в комендатуру? Я вышлю машину.

«Странная постановка вопроса, — лихорадочно соображал Софрончук. — Мог бы просто приказать, и все. Ведь я теоретически — его подчиненный. Не говоря о разнице в звании».

По идее, Смотряев мог бы вызывать его в связи с расследованием действий Ульянова, Попова и их сообщников, в число коих он, Софрончук, легко вписывался. Ну, допустим, чтобы его просто арестовать, пока недостаточно данных… но почему же не гаркнуть: приказываю прибыть в 09.00! Но нет, какие-то странные политесы… Загадка…

Ну, раз такие цирлихи-манирлихи, то можно и обнаглеть.

— Разрешите доложить, товарищ адмирал! Отбываю в срочную командировку в Тихоокеанский край! Согласно приказу номер…

— Ну, приказ можно и отменить…

Софрончук помолчал. Потом рискнул сказать:

— Мое дело военное, товарищ адмирал. Есть приказ, я его выполняю. Нет приказа или есть новый — поступаю соответственно.

— Ладно, разберемся, — проворчал Смотряев, — будьте на связи.

И положил трубку.

Но вот как раз этого — быть на связи — Софрончук делать не собирался. Наоборот, надеялся, что поезд уйдет точно по расписанию — в 08.55. И что до того времени оформить отмену ульяновского приказа будет физически невозможно.