Как забилось сердце Романа, когда сквозь утреннюю дрему долетел до его слуха звонкий стук набиваемой косы! Зародившись в прохладном воздухе, он повис над рекой неповторимой мелодией, обещавшей очень, очень многое: ранние зори, блестящую от росы траву, с сочным шорохом падающую под жалом косы, приятную усталость плеч, обед на лугу с крестьянами, прогулки по лесу к дикому колодцу и, наконец, ни с чем не сравнимый запах подсыхающего сена.

Воспенниковы любили сенокос – и покойный отец, и Антон Петрович всегда ходили «покосить с мужиками», приучив к этому и Романа. Поэтому сегодня, пятого июля, все обитатели дома с раннего утра были подняты на ноги: на кухне стряпался скорый завтрак, в гостиной Роман и дядюшка обувались в лапти, у крыльца стояла на привязи запряженная в телегу одна из лошадей Акима, в то время как хозяин, кряхтя и цокая, смазывал дегтем оси колес. Роман первый покончил с новенькими, желтого лыка лаптями и, поднявшись с дивана, потопал ногами, проверяя, удобно ли в непривычной обувке. Ногам было легко и удобно.

– Не спеши, не спеши, Роман свет Алексеевич, – бормотал Антон Петрович, аккуратно наворачивая полотняные онучи на полную широкую ногу. – Лапотки – это тебе не яловый сапог. Тут, брат, как обуешься, так и походишь. Обуешься ладно – и походишь складно, а на скорую руку – обуваются на муку!

Эту прибаутку он повторял каждый раз при обувании лаптей, напутствуя Романа.

– Прекрасно, дядюшка! – усмехнулся Роман, застегивая расшитый ворот косоворотки и расправляя складки рубахи под плетеным кожаным пояском.

– В лапте, брат, сила! Величайшее изобретение русского ума. В нем нога как младенец в люльке, – заправляя конец онучи, басил Антон Петрович.

– Господа косари, к столу! – донесся из столовой веселый голос тетушки.

– Спешим, спешим! – загремел в ответ Антон Петрович, обувая лапоть и топая ногой.

Они быстро позавтракали и вышли из дома.

– Ну, как наш славный Росинант? – похлопал Антон Петрович смирно стоящую лошадь по бурой шее.

– Все ничаво, да телега стара, – поднялся с четверенек Аким. – На новой Марфа нонче дор продавать повезла.

– Ничего, борода, доедем! – успокоил его Антон Петрович, отвязывая лошадь.

Роман сел на край телеги, щедро застланный прошлогодним сеном, из которого торчали два плетеных кузова с едой и бочонок с квасом; в самом низу лежали две косы со спеленатыми полотнищем лезвиями.

– Ромушка, возьми топленого молока. – Лидия Константиновна спустилась к ним по крыльцу. За ней, придерживая крынку с перевязанным горлышком, осторожно сошла Настасья.

– Поставь, душа моя, – кивнул Антон Петрович. – В поле все сгодится, что пиется и ядится!

– Под горку шибко не гоните, – осторожно напутствовал Аким. – Порассохлася, чтоб ее…

– Бог не выдаст – свинья не съест, – отрезал Антон Петрович, разбирая вожжи и грузно усаживаясь в заколыхавшейся телеге. – Ну, Господи, благослови честных тружеников!

Он чмокнул губами, поддернул вожжи, и, увлекаемая не слишком резво потянувшей лошадью, телега покатилась.

– Ромушка, голубчик, проследи, чтоб он не сильно увлекался! – крикнула Лидия Константиновна.

– Непременно, тетушка! – махнул рукой Роман.

Антон Петрович подстегнул вожжами лошадь и, когда она нехотя побежала, запел свою неизменную попутную:

Они ехали «луговой» дорогой, которая пролегла через спрятавшуюся в ивняке водяную мельницу, пересекала по крепкому, свежесработанному мосту реку, долго ползла в гору, а потом, рассекая огромное ржаное поле надвое, тянулась до Маминой рощи – молодого лиственного леса, как плешинами, выеденного крестьянскими лугами. Когда поехали рожью, лошадь побежала резвее, дядюшка достал часы, глянул:

– М-да-с. Седьмой час. С опозданьицем, с опозданьицем… Мужики с пяти косят.

– Ничего, нам простительно, – пробормотал Роман, закуривая.

– Смотри хлеб не сожги, Герострат! – хлопнул его дядя по плечу. – Косу держать не разучился в своих столицах?

– За три года… не знаю.

– Ничего, вспомнишь. – Дядя убрал часы и со вздохом произнес: – Косить русскому человеку непременно нужно. Непременно! Трудиться физически – святое дело. А мужику помочь – еще святее. Он ведь на всех на нас работает, спину гнет. На артистов, на художников…

– Значит, дядюшка, вы всегда ездили косить из чисто альтруистских побуждений? – усмехнулся Роман.

– Не совсем так. – Антон Петрович махнул своей большой рукой, отгоняя слепня. – По молодости – пробовал себя, форсил, осваивался, так сказать, в новой сценической обстановке. Потом, в средние годы, косил для поддержания тонуса. А теперь кошу в основном ради христианской помощи ближнему.

– Не верю, дядя Антон! – засмеялся Роман, обнимая Антона Петровича. – Ой, не верю!

– Святая правда! – укоризненно приложил руку к массивной груди дядюшка, но глаза его сияли лукаво и озорно.