Очнувшись, Ванька проворно влез на бричку и стал черпать водку чаркой, поднося её по очереди каждому косарю.

– Ну что же, повеселились – пора и потрапезничать, – громко решил Антон Петрович и, обняв Красновского и Романа, повлек их за собой к телеге. – Эй, скатерть самобранная, попотчуй мужичков!

И вскоре они втроем сидели на опушке леса, под молодыми березками, вокруг настоящей самобранки, собравшей штоф с водкой, стопку еще теплых блинов, вареные яйца, ветчину, соленые огурцы, неизменные моченые яблоки, крынку молока и деревянную чашку сотового меда. Бочонок с квасом стоял рядом со скатертью и служил Антону Петровичу опорой для левой руки.

Напившись прежде всего прохладного игристого квасу, сотрапезники выпили по стопке водки и с аппетитом приступили было к еде, как вдруг со стороны брички Красновского долетели крики и ругань.

– Что за черт, – пробормотал Петр Игнатьевич, хрустя огурцом. – Поесть не дадут…

Все трое посмотрели в сторону окруженной мужиками брички.

Там происходило что-то серьезное: на фоне всеобщего галдежа выделялись голоса Ваньки Соловьева, Гирина и еще чей-то глуховатый, знакомый Роману.

– Не доводи до греха! Отступи, леший! – кричал Ванька.

– Попотворился на дармовое вино, Христа на тебе нет, живоглот! – гремел Гирин.

– Гоните его, пролика, чтоб ему пусто было! – визжала какая-то баба.

Петр Игнатьевич нехотя поднялся, сощуря свои глазки.

– Кого это они? – равнодушно спросил поглощенный трапезой Антон Петрович, разрывая блин пополам.

– Так и есть! – с раздражением заключил Петр Игнатьевич. – Дуролом водку за десять верст почует. И впрямь – леший…

– А! Дитя природы дикий и угрюмый! – оживился Антон Петрович. – Быстро его принесло.

– Парамон! – громко, во весь голос, крикнул Красновский, и галдеж постепенно стих. – Ну-ка, иди сюда!

Из притихшей толпы выбралась знакомая рослая фигура и угловато двинулась к обедавшим. Дуролом шел босой, в серой посконной рубахе с разорванным воротом, доходившей ему чуть не до колен, в рваных черных портах. Подойдя к сидящим, он остановился и угрюмо уставился на скатерть.

– Ты что себе позволяешь? – сердито спросил его Красновский.

Дуролом молчал.

– Ты же не косил, Парамон, а тянешься за водкой. Не стыдно тебе?

Дуролом поднял опущенную голову и заговорил в своей горячей полубезумной манере:

– Да как же… да как же я не косил?! Ведь вон Гудилихин луг к утру на бок свалил, разбей пралич, а после поспать Господь надоумил, да отдохнул от трудов праведных! Как же не косил? Я ж всю ночь при волчьем солнышке косил, как каторжный, а она, жаба, и не поднесла ничаво! Сунула деньги, а что мне деньги? Что мне деньги, родимые вы мои, что мне деньги, святые заступники!

Он захныкал, выдрал из кармана ассигнацию, бросил под ноги и стал топтать огромной жилистой ногой.

– Браво! – тряхнул головой Антон Петрович. – Вот подлинно русская душа! Так, значит, ты ночью скосил Гудилихин луг?

– Ночью, ночью, провалиться мне на месте! – Дуролом, крестясь, опустился на колени.

– А я думаю – кто же это так ровно и быстро срезал? – пробормотал Красновский.

– Я! Я! Я! – бил себя в грудь Дуролом.

– За этот подвиг Геракла – ему полагается, – убежденно заключил Антон Петрович, взял свой стакан, из которого только что пил квас, и наполнил его водкой. – Держи, всадник без головы.

– Деньги подбери сперва. Деньгами не бросайся, – напомнил Красновский.

Парамон быстро сграбастал брошенную купюру, подбежал и одним духом осушил стакан.

– Ох, родимая моя мамушка – великомученица! – забормотал Дуролом, одной рукой крестясь, другой – возвращая стакан. – Вот ведь, господа великомилостивые, что бедному батраку надобно! А что деньги! Сегодня взял, а завтра на заупокойный молебен по родителям моим, страстотерпцам, пожертвую али нищим роздам.

Он вздохнул и опустился на землю.

– Отчего же ты ночью косил? – спросил Антон Петрович, разливая водку по стопкам.

– Так от того, что за озорство мое сатанинское наложил на меня Христос-младенец епитимью. Вот от чего.

– За какое же озорство?

Парамон вздохнул, глядя на штоф:

– В прошлом годе, накануне Троицы шатался я по лесу – ставил силки на рябцев. А тут, на грех, бабы по малину шли. Ну, и пристал ко мне диавол-искуситель, змей рогатый, залез я под малинов куст и лег вот тах-то во, – Дуролом быстро согнулся в три погибели и продолжал: – лег, значит. Бабы подошли, я дождал, пока они стали малину собирать, а потом!.. – тут он искусно заревел медведем.