– Догоняй, Рома! – вывел его из размышления закончивший свой ряд Антон Петрович. Мужики подождали дядюшку, и теперь он начинал новый ряд в шеренге с ними.

Роман взмахнул косой и снова погрузился в косьбу. Как ни старался, он не смог догнать косцов: они опережали его почти на пол-луга. Но через час-другой, когда Роман стал уставать, они догнали его, а попросту – сравнялись с ним, перегнав на ширину луга.

Это придало Роману новые силы, – он встал с ними в ряд и ходил, радуясь и обливаясь потом, до тех пор пока не загремела бубенчиками в дальнем конце луга рессорная бричка Красновского и старший в артели Фаддей Кузьмич Гирин, отерев жилистой ладонью пот со лба, не сказал наконец долгожданное:

– Шабаш!

Бричка, запряженная поджарой тонконогой Костромой, подкатила к косцам. На облучке сидел Ванька Соловьев по прозвищу Рысь – правая рука Петра Игнатьевича, его помощник в сельском деле. Ванька натянул вожжи, Красновский тяжело приподнялся с места и, оперевшись о Ванькино плечо, произнес как можно громче:

– Здорово, мужики!

Мужики вразнобой, не слишком охотно ответили.

Петр Игнатьевич был в белой косоворотке и черных штанах, заправленных в сапоги. На голове у него покоился сильно заломленный назад белый нанковый картуз.

– Что, приутомились? – спросил Петр Игнатьич, все еще не замечая среди мужиков дядю и племянника.

– Да есть маленько… – отвечали мужики, подходя к бричке.

– Как травушка? Косить не жестко? – Сощурясь от солнца, Красновский снял картуз и вытер лысину платком.

Мужики, заметив стоящий в бричке двухведерный бочонок, отвечали, что «трава жестка, косить тяжело».

– Ничего, сейчас полегче станет! – усмехнулся Красновский, хлопая Ваньку по плечу. – Обслужи-ка трудовой народ.

Ванька занялся распечатыванием бочонка, в котором, конечно же, была водка. Мужики, положив косы, вплотную обступили бричку, а сам Красновский сошел на землю и двинулся к скошенной части луга.

Но вдруг в ноги ему бухнулся какой-то полный мужик в широкополой соломенной шляпе и слезно запричитал:

– Батюшка, боярин, подари лужок! Батюшка-боярин, подари лужок! Подари лужок!

Мужик, не поднимая головы, пополз к Красновскому и, хватая его за ноги, все также слезно молил «подарить лужок».

– Что за черт… в чем дело? – бормотал опешивший Красновский, отпихиваясь от мужика.

– Подари лужок! Ты ж подари лужок! Подари лужок! А то утоплюся!

– Кто… кто такой? – оглянулся, как бы прося защиты у мужиков, Петр Игнатьевич.

Мужики, забыв про водку, таращились на неожиданное представление.

– Антон, Петрова сын! Антон, Петрова сын! – зачастил мужик, ползая на коленях за уворачивающимся Красновским.

– Черт знает что… пошел вон… – бормотал Красновский. – Ванька! Кто этот ненормальный?

Собирающийся было разливать водку, Ванька с черпаком в руке спрыгнул с брички и сквозь толпу пролез к Красновскому.

– Чаво ты мелешь? Чей это, мужики? – остановился он перед нарушителем спокойствия, но тот вдруг ловко схватил Ваньку за ноги и повалил навзничь, вопя под своей соломенной шляпой:

– Отдай лужок! Отдай лужок!

И только когда соломенная шляпа слетела с его головы, Красновский и Ванька узнали в нем Антона Петровича.

Дружный хохот раскатился по лугу. Смеялись мужики, смеялись бабы, заливались ребятишки, смеялся Роман, глупо хихикал лежащий Ванька, громоподобно хохотал Антон Петрович, и только один Красновский оторопело переводил свои подслеповатые глазки с валяющейся шляпы на Антона Петровича. Наконец засмеялся и он, что вызвало новый взрыв всеобщего веселья.

Роман смотрел на хохочущих мужиков, радуясь сам по себе и вместе с ними, смотрел, в который раз дивясь силе и чистоте русского смеха.

И правда, какой народ способен смеяться с такой свободой и простотой, с таким неподдельным беззлобным весельем? Роман с жадностью вглядывался в смеющиеся лица, они смеялись так, словно это был их последний смех, смеялись, как будто расплачивались свободной роскошью смеха за столетия серой несвободной жизни, смеялись, забыв себя…

Слезы навернулись на глаза Романа. Как великолепно смеялись мужики! Смеялся Федор Самсонов, чернобородый широкоплечий богатырь, смеялся Яшка Гудин, высокий, худой как жердь; смеялись Васька и Андрей Авдеевы, Степан Данилов по прозвищу Боровок, рыжебородые Иван, Авдей, Федор и Макар Звонаревы, Ваня, Петр, Матвей и Яков Цыгановы, Николка Кузнецов по прозвищу Невдаль, Федька Кулешонок. Смеялся и Фаддей Кузьмич Гирин, коренастый мужик солидной внешности, с густой, тронутой проседью бородой.

– Да… Антон Петрович, потешил ты нас, нечего сказать… – бормотал Красновский, обтирая выступившие слезы и пожимая руку Антону Петровичу. – Теперь понятно, почему тебя столица так долго терпела.

– Что, натурально, брат? Нет, ты скажи – натурально? – допытывался, обняв его за талию, Антон Петрович.

– Натурально, натурально! – рассмеялся, качая головой, Красновский. – Рома, никак он и тебя косить заставил?

– Отчего же – заставил? Я сам кошу с удовольствием.

– Ой, чудаки… – пробормотал Красновский и, заметив стоящего рядом Ваньку, который, разинув рот, наблюдал за происходящим, молвил ему: – Разливай! Что рот разинул?