– Ох, Роман Лексевич, чтой-то вы, как мужик, в лаптях обулися!

– А я вас сразу и не признала.

– Неуж косить с нами? Ой-ей!

– Антон Петрович сподобил, стало быть.

– А ён кажный год косит, во как!

– Косит, как мужик.

– Это ж надо так, Царица Небесная, руки бить зря…

– Вы же поуморитесь. Господи…

– Роман Лексевич, водицы испить не желаете?

Доставая из-под сена косы, Роман с улыбкой покачал головой.

Какая-то баба принялась помогать ему снимать холстины с лезвий, другая – молодая, черноглазая – стала ловко распрягать лошадь.

– Привяжи покрепче и дай травы, – властно посоветовал ей Антон Петрович, а сам, подхватив косу на плечо, двинулся к косарям.

Роман, сунув в карман штанов точило, последовал за ним.

«Неужели я снова на покосе?» – с тихой радостью подумал он, проходя ряды свежесрезанной травы. Косящие мужики с любопытством поглядывали на него.

– Давно косите, братцы? – спросил их Антон Петрович, подходя.

– Недавно… Не шибко давно… – последовали ответы вразнобой.

Мужики остановились, но не сошли со своих мест. Кое-кто достал точило и стал с быстрым лязгом водить им по косе.

– Как косится? Роса хороша? – спрашивал их Антон Петрович.

– Ничаво… Хорошая… – отвечали мужики.

– Что ж, Петр Игнатьевич был с утра?

– Ён в обед обещалися… – почесал в лохматой голове ближайший к дяде мужик.

– Ну, ладно, косите с Богом, а мы за вами…

Мужики принялись косить.

Антон Петрович прошел к краю луга, туда, где начинались ряды, заступил в густую, не скошенную еще траву, достал точило и, наклонившись, стал долго, обстоятельно точить косу. Роман встал чуть поодаль и последовал примеру дяди.

– Господи, благослови, – перекрестился Антон Петрович, взмахнул косой, срезал первое полукольцо, затем второе, потом третье и пошел тем неспешным шагом косаря, которым шли на тридцать шагов впереди его крутояровские мужики.

Наточив свою косу, Роман убрал в карман точило и хотел было начать, как почувствовал, что на него смотрят. Он оглянулся. В лесу, сзади него, стояли бабы и ребятишки. Все они смотрели на Романа во все глаза.

«Черт бы вас побрал, – весело подумал Роман. – Эдак я и косить не смогу».

И действительно: взмахнув косой, срезал траву слишком высоко; затем, наоборот, прижал непослушную косу совсем низко, зацепив землю.

«Господи, помоги, – взмолился про себя Роман, чувствуя, как краснеют его щеки. – Я же умел, Господи, не дай осрамиться перед ними».

Но предательская коса не слушалась, вырывалась из рук, резала не там, где надо.

– Господи, Господи, – шептал Роман. Ему казалось, что стоящие сзади бабы уже подсмеиваются над ним, подталкивая друг дружку крепкими плечами.

В это время Антон Петрович оглянулся и, подмигнув Роману, произнес:

– Коси, коса, пока роса!

И удивительно: после этой строки известной крестьянской поговорки Роман весь как-то сразу успокоился, ему стало почему-то весело, он оглянулся на баб, подмигнул им и, покрепче взявши косу, пошел пластать траву ровно и складно.

«Господи, как хорошо! – думал Роман, с каждым движением обретая свободу и уверенность. – Как это просто: коси коса, пока роса… Коси коса, пока роса… Как просто и хорошо».

Он резал траву, влажную от росы, с каждым взмахом чувствуя радость и знакомый подъем чувств и сил, который переживает каждый молодой человек, взявшийся за серьезное мужское дело и по-настоящему ощутивший себя в этом деле. Хорошо отбитая, острая как бритва, коса повиновалась ему; мокрое лезвие, двигаясь полукругом, резало траву с неповторимым, возбуждающим звуком; трава ложилась налево, громоздясь сочными охапками. Эти охапки, как иногда мерещилось Роману, появлялись из ничего на месте исчезнувших травинок, – так срезанная, сбитая трава была непохожа на растущую.

– Коси коса, пока роса, роса долой – и мы домой! – шептал Роман, сочетая ритм поговорки со своими движениями.

Мужики тем временем прошли свои ряды и стали громко точить косы. Эта неповторимая какофония заставила Романа остановиться. Оперевшись на косу, он наслаждался происходящим.

Мужики точили косы, Антон Петрович размашисто косил, бормоча что-то вроде: «Ой, вы гости, господа», ребятишки, бегая то тут, то там, ловили кузнечиков, бабы звонко судачили.

«Какая все-таки благодать разлита в природе, – думал Роман. – Человек прикасается к лесу или к лугу, активно вмешиваясь в их жизнь, но не становится частью их, ибо природа навсегда отделена от него. Зато на человека сходит ее благодать, делая его чище, проще и добрее. Кто добрее и чище: крестьянин, живущий среди природы и возделывающий ее, или городской рабочий механического завода, ежедневно имеющий дело с мертвым металлом? Кто безыскуснее, беззлобнее? Кто менее развращен и более богопослушен? Кто более искренен, человеколюбив? Конечно, вот эти бородатые, невзрачные на вид мужики. Не совсем прав Красновский: добру надо учиться не у мужиков, а у природы, но пример надо брать с мужиков. А природа… природа существует объективно, она онтологична. И глупо соединять ее с человеком, делая продуктом наших ощущений, что старался доказать Беркли. Мы слишком ничтожны, чтобы своими ощущениями создать этот мир, а называть его миражом – грех еще больший. Природа создана из ничего, она существует помимо нас, как платоновский эйдос, как кантовская вещь-в-себе, и в этом главное чудо, главное доказательство божественного промысла…»