Она пахнет дождем.

Я целую ее так, как будто никогда никого в жизни не целовал до этого. Осторожно, изучая каждый миллиметр ее губ. Она отвечает на мой поцелуй и обвивает мою шею руками. Я хочу прикоснуться к ней, хочу поцеловать каждый сантиметр ее тела. Я отодвигаю лямку ее майки и поочередно целую каждую из семи птиц на ее плече. Кожа у нее светлая, цвета слоновой кости. Я подбираюсь к белой шее, и вдыхаю ее аромат. Она не говорит ни слова. Просто прижимается ко мне всем телом и позволяет себя целовать.

Я не заметил, как мои руки гладят ее по плечам, спускаясь ниже. Как я провожу ладонями по ее спине, и она вздрагивает. Как я опускаю руки ей на талию и осторожно тяну за край майки.

Она отстраняется, кладет горячие ладони на мои руки и тихо говорит:

– Стой. Я… Я не могу.

В ее глазах я вижу слезы, и меня это пугает. Она медленно ведет нашими рукам вверх, приподнимая майку и оголяя живот.

В следующую секунду весь мой мир перевернулся, встал с ног на голову и взорвался на миллион маленьких кусочков.

Весь ее живот покрывают языки пламени. Яркие, красно–оранжевые, разной толщины и ширины. Они пляшут по ее животу, такие реалистичные, что на долю секунду мне показалось, что она горит. Я моргнул, пригляделся и смог рассмотреть то, что под ними.

А под ними были шрамы. Глубокие рубцы, настолько глубоко вросшие в кожу, что было не разобрать, где они начинаются, и где заканчиваются. На животе не было ни сантиметра целой, невредимой кожи, все было покрыто сплошным огромным шрамом.

Словно ее кожа расплавилась, растеклась, а потом ее перемешали и прилепили обратно одним махом.

– Я сделала ее, чтобы хоть что–то почувствовать. Я ничего не чувствую от пояса до колен. Я хотела помнить хоть что–то, поэтому сделала огонь. Он напоминает мне, как я горела заживо, и что я могла чувствовать ту адскую боль.

Я веду рукой по шрамам и опускаюсь на колени. Расстегиваю пуговицу и молнию на ее джинсах и осторожно спускаю их ниже, как будто я могу причинить ей боль. Она меня не останавливает, просто оцепенела, словно статуя.

Я должен увидеть.

Шрамы заканчиваются на середине тазовых косточек, которые все называют «крыльями любви». Они просто обрываются куском кожи, который немного не соответствует по цвету. Я вижу швы, где была пришита эта кожа. Я не дышу.

– Они сделали все, что смогли. Пересадили кусок чьей–то кожи мне на бедра. Ожоги на животе были меньшей степени, и они посчитали, что заживет.

Я замечаю, что ее крылья любви немного асимметричны. Одно выше другого.

– Они собрали меня по кусочкам. В буквальном смысле, – тихо говорит она, – Но одного они так и не смогли сделать.

Я поднимаю глаза, и вижу, что она смотрит в окно, не моргая.

– Потому что невозможно собрать разбитое, уничтоженное и разорванное в клочья сердце. Невозможно вернуть человеку душу. Тело – ничто, всего лишь оболочка. Я умерла тогда, вместе с мужем и сыном.

Я сажусь, подогнув колени под себя. Смотрю на татуировку на ее запястье.

ХХIII.VIII.MMIX – 23 августа 2009 года.

Я дотрагиваюсь рукой до черной краски.

– В этот день родился мой сын.

Я чувствую, что горло сжимается в тиски, и я не могу вздохнуть.

– А через два года, пятнадцатого сентября его не стало.

Я хочу кричать, орать во все горло. Но не могу.

ГЛАВА 11

Я – птица Феникс, мой удел – огонь:

Сгорать дотла и снова возрождаться,

Но песню не положишь на ладонь,

А сердцем каждый волен обжигаться.

И каждый сам стремительный кузнец

Куёт своё, а не чужое счастье.

Себе подобными нас создавал Творец,

А мы греховны: нас сжигают страсти.

И Феникс вся из страсти и огня

Влачу останки обожжённых крыл,

Сгораю в пламени: оно внутри меня,

Но дух не тлен: он к новой жизни взмыл

О. Удачная

Мое тело плавится.

Я чувствую, как огонь покрывает мои ноги, подбираясь выше, к бедрам и животу.

Я чувствую нестерпимую боль. Я горю заживо. Мои ноги зажаты в тиски покореженным металлом.

Я ничего не вижу. Повсюду кровь, дым и огонь.

Огонь, огонь, огонь. Он везде. Я слышу крик.