Лев бросился вперед и успел подхватить Лазаря прежде, чем тот упал на мокрый бетон. На губах его пузырилась кровь. Ошеломленный бессмысленным убийством, Лев повернулся к Фраерше:

— За что?

Она не ответила, мрачно глядя на него сверху вниз. Он опустил взгляд на тело Лазаря, которое по-прежнему держал на руках. Человек, которого он предал и спас, человек, который сохранил ему жизнь, был мертв. Лев опустил труп на дорогу.

Фраерша схватила Льва за грудки.

— Пошел в машину, быстро!

Затем она махнула пистолетом в сторону Раисы:

— И ты тоже!

Лев выпрямился и влез на сиденье водителя. Раиса опустилась на место пассажира. Сзади сидела Зоя со связанными запястьями и лодыжками. В конструкцию машины внесли некоторые изменения — девочку от них отделяла проволочная сетка. Раиса и Лев одновременно схватились за нее.

— Зоя!

Зоя прижалась лицом к сетке с обратной стороны, взглядом умоляя о помощи — во рту у девочки торчал кляп. Пальцы их соприкоснулись. Лев потряс сетку, но та держалась прочно.

Открылась задняя дверца, внутрь заглянула Фраерша, схватила Зою и вытащила ее наружу. Лев развернулся на сиденье, пытаясь выскочить, но дверца была заперта. Раиса попробовала открыть свою, но тоже безуспешно. Фраерша и вор подтащили Зою к багажнику. Вор достал оттуда мешок из-под зерна и раскрыл его, а Фраерша сунула в него Зою.

Лев откинулся на сиденье, согнул ноги в коленях и ударил ботинками в боковое стекло, пытаясь выбить его. Словно взбесившийся мул, он бил снова и снова, но его каблуки отскакивали, а стекло держалось. Рядом пронзительно вскрикнула Раиса:

— Лев!

Лев придвинулся к жене, глядя в окно машины на реку. Вор и Фраерша тащили мешок, в котором отчаянно брыкалась Зоя, пытаясь освободиться. Вор ударил ее по лицу, и девочка замерла, оглушенная. Секундной заминки ему хватило, чтобы запихнуть ее в мешок с головой и затянуть горловину. Они вдвоем подняли мешок, к которому была привязан груз. Зою, лишившуюся чувств, перевалили через перила моста. Лев прижался лицом к стеклу, в бессильной ярости глядя, как мешок летит в реку. Он еще успел видеть, как тот, перевернувшись несколько раз в воздухе, скрылся под водой.

Фраерша вскарабкалась на капот автомобиля и присела на корточки, глядя на них сквозь лобовое стекло и впитывая их боль, словно большая кошка, дорвавшаяся до горшка со сметаной. Дикая ярость захлестнула Льва, и он в бешенстве замолотил кулаками по бронированному лобовому стеклу, но лишь в кровь разбил костяшки пальцев, не в силах вырваться из ловушки. А Фраерша еще несколько мгновений с немым восторгом наблюдала за его отчаянием, после чего спрыгнула с капота и уселась на сиденье позади мотоциклиста. Лев даже не заметил, как рядом с ними остановились два мотоцикла.

Автомобиль превратился в ловушку, но Лев не собирался сдаваться. Он ударил каблуком по замку зажигания, сломал его и соединил провода напрямую. Придавив педаль газа, он с радостью услышал, как взревел двигатель, и рванул с места. Раиса отчаянно крикнула ему:

— Лев! Зоя!

Но Лев и не собирался гнаться за Фраершей. Разогнав машину, он резко вывернул руль влево. Автомобиль со скрежетом ударился боком о бетонный бордюр, и тот вспорол его, словно консервный нож банку. Двигатель задымился, колесо повисло в воздухе, бессильно крутясь, а Лев развернулся к жене. Раиса ушиблась головой, но, не обращая внимания на боль, уже с ногами встала на сиденье, вылезая через разбитое окно. Он с трудом проделал то же самое и, пошатываясь, подбежал к тому месту, откуда Зою сбросили в реку.

Раиса прыгнула первой, и Лев, не раздумывая, последовал за ней. Он еще успел увидеть, как Раиса вошла в воду, а в следующий миг и его ноги коснулись поверхности реки. Оказавшись под водой, он почувствовал, как его подхватило течение. Подавляя инстинктивное желание устремиться вверх, чтобы глотнуть воздуха, он нырнул глубже, к самому дну, где должна была упокоиться Зоя. Он не знал, насколько велика здесь глубина, и, отчаянно работая ногами, погружался все ниже — легкие уже горели, и каждый новый гребок давался ему все труднее. Наконец руки его коснулись вязкого илистого дна. Он огляделся по сторонам, но ничего не увидел. Его поволокло наверх, и он еще пытался что-то сделать, оглядываясь по сторонам, но все было бесполезно — он не видел ничего. Дышать больше было нечем, и он устремился к поверхности. Вынырнув, Лев жадно глотнул свежего воздуха. Обернувшись, он увидел, что мост уже остался далеко позади, — его отнесло течением.

Он сделал несколько глубоких вдохов, намереваясь нырнуть снова. Неподалеку закричала Раиса:

— Зоя!

В ее крике звучало отчаяние.

Шесть месяцев спустя Москва

20 октября

Филипп разломил буханку пополам, внимательно следя, как на мгновение растягивается еще теплое тесто, а потом рвется неровными краями. Он отщипнул кусочек мякиша, положил его на язык и стал медленно жевать. Хлеб был очень вкусным, а это значило, что и вся партия вышла безупречной. Ему вдруг захотелось побаловать себя, намазать на хлеб толстый слой масла и смотреть, как оно тает и впитывается, прежде чем вгрызться в ломоть зубами. Увы, он не мог проглотить и крошки. Подойдя к мусорному ведру, он сплюнул в него липкую кашицу. Подобное обращение с хлебом приводило его в содрогание, но поделать он ничего не мог. Несмотря на то что он был пекарем-булочником, причем одним из лучших в городе, сорокасемилетний Филипп мог употреблять лишь жидкую пищу. Последние десять лет его мучила язва желудка, причиняя невыносимую боль. Стенки его желудка были изъедены кратерами, полными кислоты, — невидимые глазу шрамы, оставленные сталинским режимом, свидетельства страшных и бессонных ночей, когда он лежал без сна, гадая, не был ли слишком суров с мужчинами и женщинами, работавшими под его началом. Он был перфекционистом. Любая оплошность выводила его из себя. Недовольные им рабочие могли запросто написать анонимку, обвиняя его в высокомерном, буржуазном поведении и прочих смертных грехах. Даже сегодня при одном воспоминании об этом его желудок взбунтовался. Он поспешил к столу, смешал раствор соды и залпом проглотил мерзкую мутно-белую жидкость, напомнив себе, что все его тревоги остались в прошлом. Полуночные аресты канули в Лету. Его семья находилась в безопасности, да и сам он благополучно избежал доносов. Его совесть была чиста. Но за это ему пришлось заплатить своим здоровьем. Впрочем, учитывая обстоятельства, даже при том, что он был пекарем и гурманом, цена казалась не слишком высокой.