В любом случае это не играло никакой роли.

Все ограничилось ощущениями.

Ничего реального Жанин не могла сделать.

– Не получается, – сказала она.

– Попытайся, – попросил он.

И Жанин покачала головой. Адреналин бурлил в ее крови от боли и из-за паники, сейчас оставившей ее, и компенсировал недостаток силы, и она крикнула ему, не от злости, а с целью избежать дискуссии там, где нечего было дискутировать:

– Очень узкая щель. Мне не пролезть в нее. Нам необходим план Б.

А он ничего не ответил.

Ведь плана Б не существовало.

– Не говори ничего, – продолжила она. – Я же не цирковая артистка.

И он понял, что она имела в виду.

Слышал, как она рычала от боли, когда изгибалась, не знал, как она лежала, но мог представить себе, какие муки пришлось вынести.

– О'кей, – сказал он, – можешь лечь вниз.

– А потом? – спросила она.

Тишина. Она по-прежнему оставалась в своем неестественном положении. Не хотела избавляться от него, знала, что не сможет загнать в него тело еще раз, и не хотела выпрямляться, по крайней мере, в знак того, что они сдались навсегда.

– Я не знаю, – сказал Вильям.

Тишина.

Вертолет висел где-то снаружи.

Чего он ждет? Почему не положит конец их мучениям, чтобы им не пришлось больше лежать здесь?

Он не сказал этого.

Просто повторил еще раз:

– Я не знаю, Жанин.

В конце концов она убрала кончики пальцев от крышки.

Позволила телу свободно упасть на покрытый войлоком пол. Она вскрикнула от боли, когда суставы выпрямились, принимая естественное положение.

Наверняка существовал какой-то иной способ.

И она попыталась вспомнить все багажные отделения, которые когда-либо видела, все детали, конструкции и углы, и сколько она ни думала, так и не дошла ни до какого способа, как им оказаться снаружи.

Пока не поняла, что вовсе не наружу им надо выбираться.

Франкен, естественно, не мог знать наверняка, что в вертолете слышат его.

И все равно у него создалось такое ощущение, и он убеждал себя, что его слова дойдут до нужных ушей и сыграют свою роль. Он стоял в центре связи в наушниках на голове и с миниатюрным микрофоном перед собой, смотрел на морскую гладь и говорил, ничего не обдумав заранее, просто положившись на вдохновение.

Прежде всего следовало забыть высокопарный стиль.

Это он знал.

Быть честным.

Не болтать о долге, верности присяге и о спасении мира.

Ему требовалось говорить о другом.

О том, что он понимает молодого человека в вертолете.

Страх, противоречивые чувства, одолевавшие его.

О том, насколько непостижимо все это.

И прямо в пустоту он рассказал то, что все чувствовали.

По его словам, никто и поверить не мог, что все зайдет так далеко.

И даже он сам.

Он признался, что не спит по ночам, и даже если не говорил об этом никому, все так и было. И сказал, что знал, как такое задание будет выглядеть. Уже более тридцати лет знал и все равно сомневался, что когда-нибудь понадобится отдать приказ.

И сказал, что ему не на кого опереться.

Никого нет рядом, когда он сомневается. Да, он орет и не миндальничает, но от него требуется командовать, а не пытаться увильнуть от ответственности только из-за того, что речь идет о чем-то трудном.

Пусть он сам часто лежит без сна.

Он убивал людей в охоте за вирусом. Абсолютно невиновных, которые становились подопытными животными, и видел, как они умирали, и эти картинки навсегда оставались в его памяти и не исчезали, как бы крепко он ни закрывал глаза.

И убивал гражданских, отдал приказ взорвать целую больницу в Амстердаме, и пусть это уже дело прошлое и ему место в архиве, но все равно нелегко жить с такой ношей на душе.

И сейчас.

Сейчас на поле стояла «ауди», и он понимал, как это трудно.

Но просил о помощи.

Нет, не просил, молил.

Молил пилота вертолета, который, пожалуй, слышал его, сделать то, что от него требовалось. Пусть это тяжело и, возможно, даже не совсем правильно. Ведь кто знает, что правильно, а что нет? Но поскольку это был их лучший план, и им требовалось следовать ему, как бы ни хотелось увильнуть, и он строился на том, что никто не подведет.

Все это он сказал, не отводя глаз от поверхности воды.

И чувствовал взгляды всех коллег на себе, но не смотрел на них в ответ. Просто обнажил душу. А они не знали, так ли это, или все произнесено с единственной целью заставить пилота подчиниться приказу, и он не собирался объяснять им, как все обстояло на самом деле.