Но он догадался, что все не так просто. И приказал остальным в автомобиле смотреть в оба и постараться не упустить малейшего движения, будь то на самой дороге или по сторонам от нее.

Они находились уже недалеко от ворот в горе, когда его водитель кивнул на асфальт перед ними.

– Там, – сказал он. – Там они развернулись.

Так все и было. На снегу имелся след, и, судя по нему, машина пыталась повернуть по кругу, но им это не удалось на узкой дороге и пришлось останавливаться, и подавать назад, чтобы завершить маневр и поехать в обратном направлении.

А рядом с отпечатками шин имелись и другие.

– Мотор отказал? – сказал кто-то.

Но никто не ответил. Все смотрели на них. Следы ног на обочине и на краю канавы, оставленные кем-то, кто вылез из машины и топтался вокруг. И либо им вообще не о чем было беспокоиться, и это лишь доказывало, что автомобиль сломался, и незнакомцы пытались починить его, пожалуй, именно поэтому у них не горели фары, поскольку речь шла о неисправности электрооборудования, или генератора, или чего-то другого из всех тысяч вещей, которые могли показать характер в современных машинах.

«А может… – подумал он. – Может, это самое подходящее место, чтобы выйти наружу и продолжить путь пешком, если хочешь остаться незамеченным со стороны ворот».

Франкен приказал своему водителю выключить фары.

И они проделали остаток пути без света и в молчании, ориентируясь только по вересковым пустошам по краям дороги.

Он обещал себе никогда не ввязываться ни во что похожее больше.

Клялся всеми святыми не ставить жизнь на карту снова, если бы он выкарабкался в прошлый раз. А сейчас опять находился в подобной ситуации и, естественно, задавался вопросом, не собирается ли судьба нарушить свою часть договора, когда он сейчас первым перечеркнул свою.

Так думал он, а потом бросился в пустоту.

По собственной воле.

И не было ни одной клеточки во всем его организме, которая не кричала бы в панике, и у него потемнело в глазах. Он почувствовал, как ледяной ветер подхватил его, и тело стало невесомым, он полностью потерял контроль над собой, а там далеко внизу приближалась земля.

А потом он почувствовал рывок, когда веревка натянулась. И вертикальное падение прекратилось, а он теперь совершал колебательное движение вперед и знал, что вся его жизнь висит на крюке, вбитом в трещину где-то вверху, и что, если это нехитрое приспособление не выдержит, он сам и веревка рухнут на каменный склон, и тогда его ждет верная смерть.

И про себя он считал каждую микросекунду, столь длинными они казались. И если верить его ощущениям, парил в воздухе столь долго, что каждое крошечное мгновение растянулось на время, вмещавшее массу возможностей, когда все могло пойти к черту. И пусть он летел с широко открытыми глазами, чтобы не пропустить ее руку, все равно не видел ничего вокруг, словно мозг отказывался включить периферийное зрение, пока все не закончится.

А Жанин протягивала ему свою ладонь.

Она стояла в нише огромного арочного окна, где еще недавно красовалась картина, изображавшая бородатых мужчин в мантиях и с нимбами, собранная сотни лет назад из множества кусочков разноцветного стекла, и знала, что ее вряд ли кто-то восстановит снова.

Она с лету врезалась в нее ногами. Закрыла глаза и рот и надеялась, что стекло тонкое и хрупкое и не порежет ее, когда она будет проходить сквозь него. И ее новые грубые ботинки ударили по нему посередине, и с одного раза вся гигантская мозаика растрескалась на миллиарды частей и упала на землю вокруг нее разноцветным блестящим дождем.

А внутри находилась капелла. Та самая, где она и Вильям сидели и разговаривали четыре дня назад, когда они только хотели выбраться отсюда. И сейчас Вильям стоял на полу рядом с ней, и он отчаянно сжимал ее руку от страха и адреналина и кричал, что они никогда не должны делать подобного снова.

А теперь она стала их воротами внутрь.

На фоне расплывчатой картинки монитора двигавшиеся по капелле Вильям и Жанин выглядели двумя темно-синими силуэтами. За их спинами осталось разбитое окно, как черная дыра в никуда, именно там, где камера все годы показывала мозаику в серо-голубых тонах, чьи оттенки периодически менялись в зависимости от времени суток и ситуации с солнцем снаружи.

Сейчас же она была разбита, а незваные гости, пройдя между рядами деревянных скамеек, растворились в темноте. И когда они исчезли с экрана, невозможно было предугадать, где попадут в объектив вновь.

Слишком редко стояли камеры.

Данная проблема так и осталось нерешенной, и теперь уж точно навсегда.

А как раз сейчас это стало поводом для волнения.

Прежде всего, за них самих.

Они быстро двигались в тишине, шли решительным шагом именно теми путями, где, как они знали, им надо идти. Которые Жанин буквально выучила наизусть, она так хорошо помнила их, что они, как карта, отложились у нее в голове. И сейчас они надеялись прийти по ним прямо туда, куда им и требовалось.