Шрифт:
– Но сколько бы я ни занималась ими, среди них есть последовательности, которые оказались мне не по зубам, – сказала Жанин.
И Вильям ничего не ответил.
– Они не принадлежали к новоделу. С этим я разобралась. Судя по всему, относились к исходным текстам. Но все равно их не удавалось истолковать как некие исторические события. И сначала я попыталась найти объяснение в себе самой, подумала, я же не историк, и понятно, что между всеми известными мне крупными катаклизмами есть и другие, в любом случае имевшие место, но оставшиеся за рамками моих знаний. Наверное, логичный вывод?
Однако она покачала головой.
Понимание рождалось в муках.
Ведь если человеческий геном был полон исторических событий, записанных в нем задолго до того, как они имели место? Почему в таком случае все такие записи должны прерваться сейчас, просто из-за того, что это сейчас случайно совпало с тем временем, где она, Вильям и все другие находились?
Именно так она сказала.
И Вильям слушал ее.
Пусть и против своей воли.
Смысл ее слов был кристально ясен, и он не понравился ему.
– Ты имеешь в виду, – сказал он наконец, – что стихи охватывают не только прошлые события.
Жанин кивнула молча. Не произнесла ни звука.
– Что человеческий геном содержит информацию о будущем. О событиях, которые пока не произошли и еще впереди.
Она кивнула снова.
Пауза. А потом:
– И чего же нам ждать?
Жанин колебалась.
Опустила взгляд.
Ответ напрашивался сам собой.
– Ничего хорошего, – сказала она. – Абсолютно ничего хорошего.
23
Офис Альберта ван Дийка пустовал со второй половины вчерашнего дня, а сейчас ситуация внезапно изменилась.
Перед самым обедом там началось черт знает что, и, если молодой ассистент на тот момент уже устал от постоянного ощущения скорби и тишины, обычно витавших над рабочим местом его шефа, сейчас, будь его воля выбирать, он предпочел бы их.
Кабинет ван Дийка оккупировали неизвестные люди.
Отчасти из полиции, другие же, по их словам, тоже принадлежали к ней, но выглядели хорошо одетыми финансистами. И они шарили по полкам профессора, залезли в его компьютер и спрашивали, где он может находиться и не говорил ли чего-то особенного или чего-либо вообще о том, куда он обычно ездил, о чем они не знали.
Ассистент лишь пожимал плечами и качал головой в ответ.
Он ничего не знал.
И единственно ему удалось понять, что Альберт ван Дийк исчез и, судя по всему, оказался в розыске, и от него требовали сразу же известить полицию, если тот появится или попытается выйти на контакт, и, естественно, он обещал сделать это.
Сейчас же сидел за своим письменным столом.
Боролся с собственной совестью.
В его кармане лежал листок со шведским телефонным номером, и одна часть его, сгорая от стыда, хотела подняться и предложить полиции посмотреть на него. «Я не знаю того, что вы знаете, вот, пожалуйста, и удачи вам». А другая запрещала ему делать это. Что-то здесь не так. И разве от него не требовалось сохранять лояльность своему работодателю? Наверное, в этом суть, когда кого-то берут на работу? Чтобы можно было положиться на него.
Если только полиция не имела на то законное право, конечно.
Если ван Дийк не совершил нечто неслыханное, ужасно преступное, невообразимое, о чем полицейские даже не могли рассказать ему.
Черт побери.
Сейчас он сидел и смотрел на них.
А потом вздрогнул.
Почувствовал вибрацию в своем кармане.
Заколебался снова, знал, что сейчас ему надо принять решение, выбрать сторону, взять ответственность за свое недоверие к мужчинам, находившимся в комнате напротив него.
Честно говоря, он уже сделал выбор. Почему иначе переключил мобильник на тихий режим? Почему тот лежал и вибрировал у него на бедре, если не для того, чтобы суметь ответить, когда профессор позвонит, и предупредить его незаметно для остальных.
Так все и обстояло. А как же иначе.
Лояльность.
Он поднялся. Вышел из комнаты, обстоятельно поведал одетому в костюм мужчине, не желавшему его слушать, о своей нестерпимой жажде, не попил нормально в обед, и сейчас ему требовалось сходить в кафетерий, но они могут найти его по мобильному, если возникнет необходимость. Чувствовал, как телефон щекочет ему ногу, но старался не подавать виду, убеждал себя, что это только он в состоянии чувствовать, а услышать уж точно ничего невозможно сквозь толстые джинсы.
Вибрация в кармане прекратилась. Автоответчик взял заботу о звонившем на себя.
Он закрыл за собой деревянную дверь лифта и почувствовал, как он со скрипом начал свой медленный путь вниз, осторожно, подобно старому человеку на скользком тротуаре – столь же неуверенно и покачиваясь. И ему пришло в голову, что, пожалуй, столь допотопное устройство когда-нибудь убьет кого-то, но, надо надеяться, не сегодня.
Вытащил свой мобильник.
Пропущенный вызов. Неизвестный номер.
Вот дерьмо.