– Я думаю, мы умрем, – сказала она просто. А потом: – Нет. Я знаю это.

Вильям закрыл глаза.

Покачал головой, как бы в надежде, что все мысли встанут на свои места, как кусочки мозаики, и получится законченная картинка, и он сумеет понять смысл ее слов. Но ничего подобного не случилось.

– Откуда тебе это известно? – спросил он наконец. Тихо, даже не открывая глаз снова. – Откуда ты узнала? Как можешь стоять здесь, смотреть на эти стихи и сначала говорить, что перед нами язык символов и его можно истолковать различными способами, а потом вдруг делать такое заявление? Откуда?

– Это язык. Я не в состоянии нарисовать никакой схемы. Я просто знаю.

– А разве ты не можешь ошибиться? Например, сделать просто идиотский вывод? Попасть в точку в какой-то части всего этого, относительно порядка, исторических событий, всего другого, но заблуждаться в том, что говоришь сейчас?

Жанин посмотрела на него.

Ей самой ужасно хотелось, чтобы он был прав.

Но к сожалению, все обстояло совсем иначе.

Она знала, что тексты о прошлом доказывали ее правоту относительно будущего, а стена лишь подтверждала ее мысли, и как бы она ни пыталась опровергнуть их, всегда сумела бы защититься и четко обосновать свои выводы.

И как ученый могла гордиться собой.

Но вместо этого металась между страхом и чем-то другим.

Скорбью?

Жанин тяжело вздохнула, вернулась к стене, прошла вдоль всех распечаток, искала правильное место. Нашла. Остановилась. Положила одну руку на бумагу.

– Здесь. Четырнадцатый век. Мы договорились об этом?

Вильям дернул головой. Возможно. Если Жанин в целом была права относительно прямой времени, и порядка, и событий, но, боже правый, она снова увидела сомнения у него на лице и устало покачала головой.

– Крестовые походы, – сказала она и показала вдоль листов бумаги влево. – Седьмой. Восьмой. Девятый. Это просто для информации.

Рука все еще на четырнадцатом столетии перед ней.

Показала вправо.

– В другом направлении. Константинополь. Падение Византийского государства. Появление книгопечатания. Возражения есть?

Пожалуй. Однако Вильям ничего не сказал.

А потом Жанин вернулась к бумаге, находившейся перед ней.

– Что происходит в четырнадцатом столетии? Великий мор. – Она снова показала на несколько символов. – Крысы. Болезнь. Распространение, смерть, чума, не знающая конца.

Произнесла последние слова, глядя ему прямо в глаза, словно речь шла о чем-то неслыханном и как будто он должен был понять масштаб события.

– И почему? – спросил Вильям. – Почему это означает, что мы умрем.

– Потому, – сказала она просто.

Взялась за край бумаги, на которой покоилась ее рука, дернула ее так, что оторвала от стены. Два обрывка остались на булавках, державших ее.

Она сложила лист гармошкой, прятала его содержимое строчка за строчкой в каждой складке, пока не остался только самый нижний ряд.

Знаки в самом низу.

Потом подошла к Вильяму.

Миновала девятнадцатое столетие, и Вторую мировую войну, и цунами, все, вплоть до угла, где он стоял, по-прежнему около бумаги, напоминавшей его собственную. Почти в самом конце справа.

А затем взяла свой свернутый листок. Подняла его, поднесла снизу.

Оба ряда со знаками оказались один под другим.

Они точно соответствовали друг другу.

Это были те же самые слова.

Чума, не знающая конца.

И она посмотрела на него.

Увидела, что он понял.

– Поэтому.

Анни Вагнер торопливо шла по коридорам, порой срываясь на бег и обходя койки на колесиках и передвижные штативы с капельницами, преграждавшие ей путь в самых неожиданных местах.

Кругом царил хаос, и в ближайшее время ситуация должна была еще ухудшиться.

Она проработала бок о бок с доктором Йозефом Гроссе целый день, видела напряжение в его взгляде, когда он оперировал, как на конвейере, и спасал одну жизнь за другой, словно бог, паривший среди тел и вдыхавший жизнь в те из них, которые она уже покинула или, по крайней мере, собиралась это сделать.

Он первым очутился на месте глобальной автомобильной аварии, оказывал экстренную помощь, выбирал наиболее тяжело пострадавших и смотрел за тем, чтобы их отправляли в Слотерваартскую больницу в надлежащем порядке. А потом сам переходил от одного операционного стола к другому, пока все не стало расплываться у него перед глазами и усталость не сделала его медлительным и невнимательным настолько, что это стало заметно окружающим. Тогда ему предложили пойти отдохнуть.

Когда прозвучал сигнал тревоги, никто по-настоящему не поверил.