Сократ молчал. Жевал травинку. Молчал упорно. Философ посмотрел на него:

– Ну что? Ты чем-то опечален?

– Я скульптор, - ответил Сократ.
– Мое ремесло - высекать в камне или отливать в бронзе богов, которых ты устраняешь из мира. Может быть, по праву, но я...

– Но я сказал же тебе, что красота есть истина. Ты художник, твоя поэзия - в мраморе и в металле, ты - поэт формы и материи, и кто же станет требовать, чтоб ты изображал солнце в виде ячменной лепешки? Почему бы тебе не изображать его, как Гомер, - лучезарным возницей? Или бегуном с олимпийским факелом...

– Ах, дорогой мой, мудрый, великий!
– в восторге вскричал Сократ.

– Ты всегда торопишься, мальчик. Красота пускай остается - но да исчезнут суеверия о богах. Как раз на днях я начал писать об этом.

Сократ в изумлении отступил:

– Писать против богов? И ты не боишься?

– Кого? Богов? Их же нет!

– Людей!

Анаксагор наморщил лоб.

– Да, людей... Тут есть чего бояться. Но именно теперь, благодаря влиянию Перикла с его широтой взглядов, пожалуй, опасность сильно уменьшилась. Тем более для меня - ведь я его близкий друг и советчик. Но даже если б она и была, опасность... Правда не должна знать страха.

– Ты герой, Анаксагор!
– с восхищением сказал Сократ.

– Разве писать - героизм?

– Думаю, иногда и писание - подвиг, если судить о написанном предстоит глупцам.

Перешли через мост. Встречные почтительно приветствовали философа, Периклова друга; иные улыбались юноше.

– Когда я вышел из оливковой рощи там, над рекой, - сказал Анаксагор, я видел двух человек...

Сократ покраснел, но, памятуя материнский наказ - никогда не лгать, тотчас сознался:

– Да, я был не один.

– С тобой была та Коринна, о которой ты однажды рассказывал мне? Очень красивая девушка...

– Что ты говоришь?
– вспыхнул Сократ.
– Красивая? А Пистий, который восхищается рыжеволосыми женщинами, говорит - она недостаточно хороша... Итак, прав я! Я видел верно!

– В таком споре, - сказал Анаксагор, - верно видит не тот, на чьей стороне, быть может, правда, а тот, кто любит. Так, ну а где же тот третий, что был у реки? Где осел?

Сократ хлопнул себя по лбу:

– Осел - вот он! Прости, что не провожу тебя. Лечу искать Перкона!

И помчался обратно к реке.

3

Бежал по каменистому руслу бледно-асфоделевый Илисс, уносил время Сократовой юности.

Реже стали свидания с Коринной, и реже встречи с Анаксагором. Сократ лихорадочно трудился над Силеном. Не считал дней, не считал недель... В мыслях засело: надо торопиться! Но еще засели слова Анаксагора: "Ты художник, твоя поэзия - в мраморе... ты поэт формы и материи..." Торопливость не на пользу искусству.

Сначала Сократ рисовал - не счесть, сколько набросков отверг, сколько изменил, сколько моделей вылепил из глины, чтоб затем лепить снова и сызнова.

Наконец однажды ему показалось, что он добился желаемого.

Его Силен - подвыпивший старик. Тяжеловесно притопывает в шатающемся танце, и все же заботливость сковывает его движения - он ведь держит на руках маленького Диониса. Бай-бай, малыш, славное было винцо, я укачиваю тебя, бай-бай... Глаза Силена усмешливы и чуточку насмешливы - а может, сверкает в них пророческая искра.

Лоб мудр, как и подобает воспитателю бога. Но что у него за уши? Остроконечные, будто козлиные! Они как бы намек на первобытную, животную необузданность, они напоминают о мгновениях экстаза, мгновениях языческого воспарения к той красоте, какую дает ощущение полнокровной жизни.

Покончив с моделями из глины, Сократ набрасывается на мрамор, яростно высвобождает из мертвого камня облик развеселого старика, предводителя сатиров, придает ему живую телесность.

По мере того как движется солнце с востока к западу, Сократ оказывается попеременно то в тени, то на солнце. В каждой жилке его пенится кровь, но сам-то он чувствует скорее, как пенится кровь в прожилках мрамора...

Сегодня дворик Софрониска притих в напряженности. Сократ - на лесах, заканчивает Силена. Шлифует его бороду, полирует лоб и нос, обходит вокруг, рассматривает, опускается на колени, чтобы взглянуть снизу, - он неотрывно прикован к Силену руками и взглядом.

Напряженная тишина висит неподвижно, словно орел в поднебесье. Напряжение тем сильнее, что за Сократом наблюдают его друзья, его сверстники. Молодой Критон, Симон, Пистий, Киреб, Ксандр с Лавром. Они даже дыхание удерживают, чтоб не нарушить глубокой сосредоточенности Сократа; сам же он дышит громко, порой даже с хрипом, и гудят, скрипят у него под ногами доски лесов, возведенных вокруг изваяния.

Внимательнее прочих следит за работой Критон. Он и стоит ближе всех к хлопочущему Сократу. Критон изящен, он кажется хрупким - из здоровяка Сократа вышло бы двое таких. Пастельно-голубая хламида Критона из дорогой ткани, а единственный перстень с геммой ненавязчиво указывает на происхождение его владельца из богатой аристократической семьи. Узкое лицо с высоким лбом и тонкими чертами выражает напряженное ожидание. Критону вдвойне важна удача Сократа - хочется ему, чтоб отец вовремя сделал подарок матери и чтоб не обманул ожиданий Сократ, которого он глубоко полюбил.