Села перед богом на пятки - это ведь почти то же самое, что стать на коленки, - и тихо, но горячо заговорила:

– Прости меня, бог Мом! Я не знала, что ты заточен в этом камне. Но ничего, я это исправлю. Буду теперь помнить про тебя. И на бродягу моего не сердись. Понимаешь, он одержимый. Он одержим мыслью, что должен беседовать с каждым жителем Афин. Если он не поговорит с каким-нибудь рабом, торговцем, сапожником, служанкой - вплоть до пританов, архонтов и демагогов, - жалуется мне, что даром потерял день жизни и чувствует себя несчастным. Он хотел бы, чтоб день длился в три раза дольше, чтоб успеть ему потолковать со всеми...
– Ксантиппа оглянулась.
– Но говорит он очень хорошо, люди слушают с удовольствием. Я и сама иной раз так заслушаюсь, что молоко на огне убежит... И он все время хочет чего-то новенького, понимаешь? Мне кажется он все что-то ищет. Нелегко мне с ним жить. И я ревную! А он только смеется: "Гера тоже ревнует Зевса - вот какая у нас сварливая, упрямая главная богиня!" А я ему: "Потому что ты такой же распутник, как Зевс!" - "Ах, милая моя, - отвечает он, - в этом и есть красота человечности: не будь в ней изъянов, была бы она скучной. Однако наш великий Дий бегает за юбками постоянно, а я со времени нашей свадьбы знаю только тебя одну!" - "А что ты говорил нынче ночью во сне?" - напускаюсь я на него. "Понятия не имею, отвечает, - но рад буду узнать". И я его голосом произношу: "Прекрасная! Недосягаемая... Ах, острое слово вскрывает тайные раны! Что теперь скажешь, вероломный? Кто же эта прекрасная и недосягаемая?" И знаешь, Мом, что было? Он расхохотался, да и говорит: "Открою тебе, что прекрасно и недосягаемо: совершенная красота человека!" И опять засмеялся. "Всему-то ты только смеешься, зубоскал, - говорю.
– Ты вон даже во сне смеешься!" И знаешь, милый бог, что он ответил: "Смеется тот, у кого совесть чиста!.."

Ксантиппа погладила грубо обтесанный камень, наклонилась, чтобы лучше разглядеть лик Мома, наполовину увязший в камне, и просительно закончила:

– Так ты уж прости, что я облила тебя грязной водой, и ему тоже все прости! Я его люблю...

Она поднялась, встала на цыпочки и крикнула через ограду:

– Симон! Симон!

Когда тот отозвался, спросила:

– Не знаешь, почему это Сократ только заглянул домой да и снова ушел?

Симон с заготовкой сандалии в руке вышел на порог:

– Верно, все из-за этого Брасида. Слыхать, опять он идет на нас со своими спартанцами.

– Дева Афина!
– ахнула Ксантиппа.

– Не пугайся. Он не на Афины идет, а далеко на север, на наши союзные города.

– Но ведь это тоже как бы и мы сами, правда?

– Правда, - кивнул Симон и ушел к себе.

13

Симон не ошибался.

Брасид форсированными маршами двинулся на север через Фессалию и Халкидику к городу Амфиполису, афинской колонии, и осадил его.

Клеонт, на кораблях, полных афинских гоплитов, поспешил на помощь Амфиполису и разбил свой стан неподалеку от стана лакедемонян.

– Как когда-то у Потидеи, - ласково шептал Алкивиад Сократу.
– Снова мы с тобой в одной палатке, делим пищу, всегда вместе на отдыхе и в бою, всегда рядом, милый мой Сократ.

Завязалась битва, стукнулись щит о щит, зазвенели мечи, ручьями потекла кровь афинян и спартанцев. Афинской крови текло больше, ибо афиняне проиграли битву. Вожди обеих сторон, Клеонт и Брасид, нашли в ней свою смерть.

Сократ и Алкивиад, невредимые, вернулись в обессиленные Афины, жаждущие мира. К миру взывали крестьяне Аттики, мира хотела и Спарта - и тогда на сцене появился давний проповедник примирения Никий: мир был выгоден для его мошны.

Никию удалось склонить народное собрание к тому, чтобы заключить со Спартой мирный договор на пятьдесят лет. Как прочен мир, заключенный на такой долгий срок! Никий заключил мир со Спартой, но в экклесии он мира не нашел.

После гибели Клеонта во главе радикальной демократии встал Алкивиад и начал длительную борьбу с Никием за благосклонность народа.

Алкивиад обсуждал положение дел с Сократом. Как обычно, он сидел на обломке мрамора, Сократ же расхаживал перед ним, грызя семечки.

– Этот прекрасный полувековой мир имеет целью ослепить нас! Ему даже новорожденный не поверит!
– страстно говорил Алкивиад.
– Мир рассчитан на крестьян, это ловушка для земледельцев: спите, мол, спокойно, жители Аттики! Мир вам обеспечен на полсотни лет, а тем временем - готов спорить на десять мин!
– уже нынче спартанские эфоры готовят планы нового вторжения в Афины! Никию это на руку: мол, мир, граждане, все-таки мир, договор есть договор, сложите руки на коленях, - а в одно прекрасное утро вся Аттика будет наводнена спартанскими гоплитами!

Сократ кивнул:

– А те отлично знают свое ремесло. Я всегда восхищался дисциплиной и надежностью спартанских воинов.

Никий и многочисленные аристократы в народном собрании целыми месяцами убаюкивали афинский народ видениями братского любовного союза между Спартой и Афинами.

– Какой может быть любовный союз между нами, демократами, и Спартой, аристократической испокон веков?!
– взвился Алкивиад.
– Они, наверное, хотят сказать - между спартанскими аристократами и аристократами афинскими!

Народ медленно, но все более и более явно склонялся на сторону Алкивиада. Он весь в Перикла, говорили о нем. Тот тоже всегда был непримиримым противником Спарты.

– Под угрозой не одни Афины - все наши союзники! Под угрозой морская и экономическая мощь государства. Во имя спасения родины готовьте войско и флот, мужи афинские!

Страстная речь Алкивиада имела успех. Члены народного собрания сотнями присоединялись к нему.

Однако прилежно трудился и Никий.

– Неужели вы не цените столь драгоценный, с таким трудом добытый мир, что хотите готовить новую войну? Разве не хлебнули мы ее досыта?