Они ещё не научились спать просто рядом.

Внезапно раздался глухой стук. Очевидно, Шерлок ушиб ногу, потому что вслед понеслось шипение, интеллигентная замена ругательствам, и путешествие в темноте закончилось тем, что детектив принял-таки горизонтальное положение. Как-то очень резко улёгся, придавив руку Джона.

– Боже… - он высвободил руку, и хотел было отвернуться, но передумал, опять закинул её за голову и стал пытаться уснуть и не обращать внимания на Шерлока, который как всегда начал возиться, устраиваясь удобнее.

В одиночку тот мог часами лежать на диване, без движения, как усыпленная эфиром бабочка. Будто у него не затекали конечности, и не начинала болеть спина, как у всех нормальных людей в таком случае. Но вот чего Джон всё никак не мог взять в толк, так это почему, оказавшись в кровати с ним - Шерлок долго не мог найти комфортное положение, крутился и раздражённо вздыхал. Что, конечно, не способствовало ни его здоровому сну, ни того, с кем он эту кровать делил.

Наконец, словно услышав рядом сонные мысли, Шерлок успокоился, уткнувшись носом в его шею и пристроив ладонь ему на живот. “Спи” - пробормотал Джон в ответ и, погладив руку, перетащил её чуть выше. И они замерли на много-много тягучих минут, и сон стал глубже, как темнота вокруг. Всё вокруг замерло. Но ровно до тех пор, пока детектив не возобновил свои шевеления. Непонятно было, спит он или нет, сам был неподвижен, и дыхание оставалось ровным, но едва заметным движением он забрался рукой под футболку и начал большим пальцем поглаживать кожу.

Джон пробормотал что-то невразумительное. С некоторых пор он чувствовал там тепло, иногда оно затухало, порой волнительно ёкало, как резкое воспоминание о чём-то значимом. Без разницы, приятном или нет. Важном. Иногда он думал, что может, сердце у него функционирует неправильно, потому что им-то он чувствовал только тревогу, волнение, ярость, а там, в солнечном сплетении и правда, будто что-то тлело. И Шерлок, хоть и не имел никакого понятия о джоновых аномально-анатомических причудах, продолжал ленивые поглаживания, от которых волосы на груди и животе у того встали дыбом. И сон, конечно же, начал отступать.

Вздохнув, Джон освободил вторую руку, абсолютно затёкшую, и обнял, положив ладонь на лопатку, обтянутую шёлковым халатом. Будто говоря: “Я хоть и сплю, но всё чувствую”. Погладил, чувствуя больше свои пальцы и скользкую ткань.

Шерлок выговаривал ему про грубые пальцы, раздражённо и так часто, что Джон вскоре перестал обращать на это внимание. И однажды чуть не до смерти удивился, когда тот со стоном, задыхаясь, признался, что с ума по ним сходит.

Рука забралась выше и Джон, уже почти окончательно вынырнув из сна, почувствовал, как натянулась на груди кожа, стала чувствительной и в то же время будто чужой. Он лежал с закрытыми глазами и ещё контролировал дыхание, когда Шерлок приподнялся с плеча, не прекращая свои махинации под футболкой.

“Сейчас полезет целоваться” - не успел подумать, как через мгновение почувствовал губами сначала волосы, потом нос и наконец, дыхание нависшего над ним Шерлока.

Он помедлил, наклонился ниже и Джон в который раз поразился что, несмотря на то, что поцелуи их стали событием вполне обыденным, тем не менее, каждый раз в новинку и волнуют ужасно. С такими мыслями он оставался неподвижен. Шерлок отстранился, и через секунду пошёл на штурм снова, немного настойчивей.

Реакции не последовало. Детектив прижимался носом к его щеке и был так явно озадачен, что выдержка военного подвела Джона, и он затрясся, пытаясь хотя бы не издавать звуков.

– Ты издеваешься надо мной, - с изумлением выдохнул Шерлок в его открытый в беззвучном смехе рот и выдернул руку из-под футболки, скорее от неожиданности, чем назло.

Джон продолжал смеяться и теплота от того места, где только что была рука Шерлока, словно кругами пошла по всему телу, начала топить его в себе.

– Джон!

Они любили иногда поиграть в игры, особенно почему-то доктор, чему они оба в глубине души поражались, как и тому, что Шерлок оказался на удивление искренним в постели. Но такое вот гневное, низкое, немного хриплое, обжигающее “Джон” прямо в его горло и становилось уже не так весело. Не так смешно. Игры всегда заканчивались ровно в тот момент, когда ожогом накрывало осознание.

Поцелуй получился слишком резким, на вздохе, но пораненная губа казалась сущей мелочью, потому что Джон смотрел в темноту, смотрел в глаза и точно знал, какие они сейчас. Почему-то ему казалось, что даже если бы он не видел этот взгляд раньше, всё равно знал бы.

И что-то говорил ему, судорожно, будто слова обгоняли мысли, спрашивал “Как ты хочешь?”, он часто спрашивал, хотя Шерлок почти никогда не отвечал. И горел в их общей грубой нежности, мучительно долго, и всё старался не сгореть раньше, и в какой-то момент становилось непонятно, где боль, где удовольствие, и главное - чьи они - собственные или того, кто рядом.

В какой-то момент он полностью терял контроль, переставал понимать что-либо вообще, кроме Шерлока, который упрямо сдерживал стоны и впечатывал сжатый кулак в матрас, и когда что-то бормотал сквозь дыхание, Джону казалось, что он может читать эти слова кожей, словно слепой.

И ведь он думал раньше, что это неправильно. Мог жить, не зная, какой он… настоящий. Ведь всё было как надо, с самого первого их раза, когда он пытался раздеть друга, чтобы обработать какие-то совершенно пустяковые ссадины, а тот упирался. И в итоге им даже не удалось оценить комизм ситуации, потому что у Шерлока слишком резко вздымалась грудь под расстёгнутой рубашкой, а Джон смотрел на его рёбра и кажется не чувствовал даже чужих пальцев на своём ремне, а думал только о том, что больше ничего не будет как прежде. И уже тогда, словно сорвавшись с цепи, они сделали друг с другом многое.