Отец же был в обычной потёртой рубахе. Не хочет прощаться? Как я его понимаю. Переживания с новой силой накатили на меня. Нет, не стоит думать так. Ещё свидимся.

Деда дома не было, как и мальчишек.

А мне нестерпимо захотелось выйти во двор. Поборов желание, я осталась с родителями, стараясь общаться. Больше говорила мама, а я отгоняла все мысли, сосредоточиваясь на ощущениях дома, чувства защищённости, наслаждаясь запахами, ловя каждый взгляд родителей, каждый жест, каждое вдох. Почти не говорила, больше слушала и запоминала их голоса.

Мама внезапно замолчала, подскочила, обняла. И только тут я поняла, что плачу.

– Доченька, милая, не плачь, - и это мама меня утешает? А ведь я хотела её отвлечь. Я уткнулась в её шею, вдыхая такой родной запах. Голова шла кругом, и я поняла, что не могу надышаться и чувствую себя так, словно все силы из меня вышибло.

Услышала я стук хлопнувшей двери, ощутила прохладный воздух, ворвавшийся в натопленную избу. Сознание прояснилось, меня подняли чьи-то руки и куда-то понесли. Очнулась я уже на улице, от холода, и жара одновременно. Мне тёрли щёки обжигающим холодом снегом.

– Очнулась?
– на меня взволнованно глядели любимые глаза, сейчас казавшиеся тёмными в свете ночи.

– Берушка..., - прикоснулась к его щеке.

– Лиска, ты чего творишь, а? Тебя ни на мгновение не оставить? Вроде ж и саму не бросал-то.

– Мне холодно.

– Идти сможешь?

– А как ты...
– договорить не смогла. Но подумала, как он узнал, что у меня поплыло всё перед очами?

– Я тебя ощущаю. С первой нашей встречи, - муж на мгновение замолчал, словно раздумывая, стоит ли продолжать. Говори, я выдержу.
– Тогда с тем выродком едва поспел...
– он помог мне подняться.
– Что у тебя с ним было? Чего взбеленился он?

И я поведала, пока мы ходили вкруг дома, правда, муж сбегал домой и принёс мне охабень. Как едва не убила Ухвата, когда он пытался снасильничать.

– Почему не сказала никому?

– Кто бы поверил?

– Василиса, слушай сюда, чтобы я такого больше не слышал! Ты всегда, запомни, всегда! будешь мне говорить, ежели кто к тебе будет подкатывать. По любому поводу, обижать ли тебя, детей ли, Голубу, родителей, родственников или ещё кого.

Какое-то время мы просто стояли молча, муж стряхнул образовавшиеся сугробы с моих плеч.

– Знаешь, раньше такого не было, как мне рассказывал отец. Все жили в ладу с природой, друг с другом, не оставляли в беде и могли на порог дома пустить незнакомца, - продолжил муж медленно, словно подбирая слова.
– Так было, пока с Ермаком не пришли беды на нашу сторону, пока он не стал насаждать новую веру.

– А при чём здесь вера?

– Ермак принёс очень много горя. Одно его имя заставляло в ужасе преклонять колени. Поэтому веру в единого бога, которую он принёс с собой, все приняли безоговорочно. В душе здороваясь с солнышком, землёй-Матушкой. Мы боялись даже заикаться о своих прошлых богах, многие даже думать себе запретили. Мы ведь раньше тоже в одну богиню Славь верили, а потом просто природе стали поклоняться да предкам. Не каждый принять се мог, вот и ввели многобожие, придумав природным стихиям имена. Так вот, чтобы захватить народ, мало его просто покорить. Нужно действовать хитро, изнутри общества. Надо было заставить людей поверить и не только на словах, нужно было сломить волю народа. А как проще се сделать?
– муж поглядел на меня, ожидая ответа.

Откуда ж мне знать? Войною?

– Война тоже была, но нет, - он словно знает, о чём я думаю. Неужели у меня на лице всё написано?
– Ермак по приказу царя стал создавать заведения, где гнали самогон. Мужиков зазывали туда легкодоступные женщины. Не каждый шёл, дел ведь хватает, не до развлечений. А вот бездельники молодые да те, кого горе коснулось повадились туда заглядывать.

Как Ермак помер, люди осознали источник беды, сплотились да выгонять стали питейщиков, разрушающих уклад жизни. Да народ пристрастился уже к новому напитку. Вот и отец мой, как и другие, стал самогон гнать, раз перестали продавать его. Покуда не пил, вполне себе ничего. Учил мудрости предков. А как выпьет, так начинал над детьми издеваться. Мать поначалу за нас заступалася, так он и на неё с кулаками. Отец не бил, но как я тебе уже говорил, выгонял в стужу на двор. Летом было некогда пить, ведь поля ждать не будут. А после запрет ввели и на производство горилки*. Так явно отец уже не пил, но иногда и летом с поля злой возвращался да начинал буянить. Уж не знаю, где он доставал выпивку. Пару раз приходил домой с бабами. Вот тогда я не выдержал. Избил отца, когда он плачущую мать ударил. Отец даже пьяный мог дать отпор. А как проспался и не помнил он ничего. Не мог я выносить сего. Коли раз ударил его, мог в другой и убить. Потому собирался в орду идти, где мои боевые навыки могли пригодиться. А отец, как узнал, решил оженить меня. Ну а дальше ты знаешь, - он всунул в рот соломинку, и откуда только взял? Потом продолжил, не разжимая зубов: - Думаю, что в тот день после твоей свадьбы отец тоже выпил.

А у меня в душе всколыхнулась обида. Какая мне разница, какова причина его поступка? А коли кувшина не оказалось рядом и Боров бы не поспел? Что я могла против мужика сделать, пусть и старика?

Муж меня обнял.

– Его поступку нет прощения, Лисочек. Я тебе се поведал не для того, чтобы оправдать. А ты не заметила, что многие беды от горилки? Тот мужик с топором, что детей едва не убил, мой отец. Думаю, что у Ухвата пример не лучший был, но ежели я был против отца всегда, то Ухват, похоже, уподобляется своему.

– Думаешь, что меня в невестки он выбрал не за красоту и возможность снохачества?

– Знаешь, я виделся с ним с месяц тому. Заезжал домой, когда мимо проезжал. Так вот, мы поговорили по душам. Я вначале хотел врезать ему да сперва решил выслушать. Да и наверняка о смерти Борова он не знал. Но я скажу ему позже, как выслушаю, - муж сел на крыльцо и поглядел на меня: - Рассказывать, что он мне поведал?

– - Да, - тихо сказала я. Се ведь прошлое, ненавидеть я просто не могу, а муж ведь обещал разобраться со стариком.
– Только сидеть тут не стоит, пойдём на сеновал?