Шрифт:
Но здесь его ждала неприятная неожиданность.
Стоит он под дверью, нетерпеливо скребётся, втягивает запах родного дома. Замерев, приникает к дверной щели носом и тоскующей душой
Слышит мамин голос:
— Посмотри, кто там царапается.
Не узнали его родители.
— Собака какая-то. Нечего тут… Ступай себе. Был бы жив Антось, был бы у тебя товарищ…
— Папа, папочка… — проскулил Кайтусь.
— Может, она голодная? — сказала мама.
— Ладно, покормлю тебя…
Не хочет Кайтусь. Да. он изголодался, но только по ласковому слову, по родительской ласке.
— Ну, раз есть не хочешь, ступай, пока я не потерял терпения.
Прыгнул Кайтусь, опёрся лапами отцу на грудь и смотрит ему в глаза.
— Пошла прочь!
— Может, она бешеная?
Ушёл Кайтусь. Дворник прогнал его со двора.
Куда идти? Зачем он сюда вернулся?
«Как огромен мир. В нём столько городов и деревень, людей и зверей, и у каждого есть дом или нора и кто-нибудь любящий его».
Нет, Кайтусь не станет возвращаться к Зосе. Стыдно ему. Да и сил нет. Бредёт Кайтусь, сам не зная, куда и зачем.
Вспоминает старика с вязанкой хвороста, вспоминает пастуха и школьника, который кормил его в вагоне, вспоминает лесника и девушку. Вспоминает тех, кто помог, и тех, кто обидел. Вздыхает. И тут он почуял знакомый запах. Поднял голову. А, так он возле своей школы…
Лёг Кайтусь в арке дома на другой стороне улицы, положил голову на лапы и смотрит в окна.
Ждёт. Собачья жизнь научила его терпению.
Он ждёт свою добрую воспитательницу.
Ждёт. Дремлет. Кто погладит его, кто толкнёт. Кто ласковое слово скажет, а кто буркнет, что вот, мол, лежит псина, проходить мешает. И вот вышла воспитательница.
Кайтусь по пятам за ней.
Оглянулась она. Он остановился. Пошла дальше, вошла в магазин. Кайтусь сидит и ждёт.
Заметила она его только у своих дверей.
— Ты ко мне? Ну, входи, раз пришёл.
Отнеслась она к нему, будто он не собака, а её ученик;
Кайтусь вошёл, осматривается в бедной комнатке.
«Почему я всегда думал, что учителя — это богачи и богачки?»
А она словно угадала его мысли.
— Да, бедно у меня. Что поделать, на учительских хлебах не разжиреешь.
Поели они.
— Да, собачка. Я-то думала, будет всё не так. Обольщалась, что дети будут дружны со мной, будут мне помогать. Что поделать, они ведь не понимают. Я не могу так, как хочу я и хотят они. Мне не разрешают. Директор следит, инспектор проверяет. Говорят, что у меня на уроках шумно, что плохие успехи в учёбе. Слушаются тех, кто умеет наказывать, а я хочу по-доброму, лаской.
Кайтусь увидел розу, которую когда-то подарил ей. Страшно давно это было. Роза увяла, но всё равно стоит в вазе — учительница сохранила её на память.
— Да, собаченька. Мне хотелось заниматься с детьми, быть учительницей, но сейчас я просто тяну лямку. Теперь я радуюсь воскресеньям и праздникам и не скучаю по школе. Что толку, что я стараюсь, если дети не хотят? Антося вот жалко, я любила его, очень хотела ему помочь, чтобы он исправился. Но человека трудно переделать. Вот так-то, псина. Раньше я была весёлая, а теперь грустно мне.
Прижала она голову Кайтуся к груди, и он понял, что она плачет.
А есть такой старинный закон чернокнижников, который гласит: «Если человек, превращённый в животное, выпьет человеческую слезу горькой обиды на людей, он вновь обретёт человеческий облик».
Так велит старинный закон 1233 года, которому уже семьсот лет.
Глава 20
Кайтусь превратился в вербу. В дальних странах. На морском дне. На полюсе. Будь дисциплинированным
Старинный закон гласит:
«Если человек, прекращённый в животное, выпьет человеческую слезу горькой обиды ни людей, он вновь обретёт человеческий облик».
И вот когда учительница прижала к груди голову Кайтуся и заплакала, он поймал языком жаркую, горькую слезу обиды на детей.
Он тут же почувствовал, как выгибаются и меняются его кости, как вытягиваются жилы, по-другому бьётся сердце и дышат лёгкие, разрывается шкура.
Сжался он, рванулся, вырвался — прыгнул к двери, толкнул её лапой и выскочил на площадку.