Сдержанный смешок прошелестел в кабинете.

Секретарь райкома тоже улыбнулся.

— Но прежде чем мы его «отошлем», пусть он нам все же скажет, куда делись привезенные им из Тбилиси покрышки. Ну как, товарищ Джавахашвили, припоминаешь?

Фуражка в руках лейтенанта запрыгала на этот раз вверх и вниз.

— Помню, как не помнить. Я привез их и сразу же сдал на склад.

В дальнем конце кабинета поднялся с места грузный человек с погонами подполковника милиции и, поведя бычьими, налитыми кровью глазами, заявил:

— Если угодно, пошлите сейчас же людей на склад, пусть проверят, на месте эти покрышки или нет.

— Товарищ Гаганашвили, если вы нуждались в покрышках, зачем было, едва купив, запирать их на складе? — Второй секретарь, скрипнув стулом, глянул с многозначительной улыбкой на первого секретаря.

Но первый секретарь не ответил на его улыбку. Он снова постучал карандашом по столу и обратился к подполковнику:

— Вот вас спрашивают: зачем отдали покрышки на хранение, раз в них была срочная надобность?

Начальник милиции ухватил обеими руками спинку стула, стоявшего перед ним.

— Я не счел необходимым сразу пускать их в эксплуатацию. «Виллис» продержится на старых баллонах еще месяц, а то и два.

— Значит, покрышки на складе?

— На складе. Пожалуйста, можете проверить. А теперь позвольте спросить: если вы наказываете Джавахашвили за арест виновного без ордера, то чего же заслуживает мой заместитель, который отпустил из отделения милиции задержанных правонарушителей?

— Как? Джашиашвили самовольно освободил арестованных?

— Вот, пожалуйста, спросите сержанта милиции Сидонашвили. Позавчера в двенадцать часов ночи Джашиашвили явился в отделение милиции мертвецки пьяным и потребовал, чтобы арестованных выпустили. Дежурный по отделению отказался выполнить его требование. Тогда майор нанес дежурному оскорбление действием и самолично отпер двери первой и четвертой камер, в которых содержались преступники.

Секретарь райкома изумился:

— Правда это, товарищ Джашиашвили?

— Правда, — подтвердил майор. — С одной только поправкой: я не был пьян. Мне сообщили, что ни в чем не повинные люди содержатся третий день под арестом, и я счел это возмутительным.

— Зачем же ты нанес физическое оскорбление сержанту?

— Никакого оскорбления я не наносил. Он отказался освободить арестованных и, когда я решил сам их выпустить, встал у меня на дороге.

— Ну и что же?

— Ну, я попытался ему разъяснить.

— И больше ничего?

— Больше ничего.

— Это так, товарищ Сидонашвили?

Приземистый, широконосый сержант встал и почтительно поднял водянистые глаза на секретаря райкома.

— Совершенно верно. Но только разъяснение это показалось мне довольно туманным, и майор, как видно, для пущей убедительности подкрепил его здоровенной затрещиной.

Кое-где послышались сдержанные смешки.

— Поделом тебе! Значит, он отплатил за Гошадзе, которого ты покалечил.

Секретарь райкома заинтересовался:

— Это какой Гошадзе — заведующий рынком?

— Тот самый, Луарсаб Соломонович, — подтвердил майор. — Сержант и три милиционера, подстрекаемые начальником милиции, зверски избили ни в чем не повинного Гошадзе — каблуками отделывали, сломали ему два ребра. Несчастный до сих пор не может оправиться, еле держится на ногах.

— Старая история! — махнул рукой секретарь райкома. — Но скажи, сержант, почему ты бил Гошадзе?

— Он первый на меня замахнулся, товарищ секретарь, — опустил голову Сидонашвили.

— Неправда! — вспылил майор. — К Гошадзе пристали на базаре двое пьяных тбилисцев. Он призвал их к порядку, а те ответили матерной бранью. Тогда Гошадзе подозвал милиционера и решил вместе с ним препроводить их в отделение милиции. На его беду, эти двое оказались знакомыми начальника милиции. А тот давно уже имел зуб против Гошадзе, так как не видел от него «знаков уважения» и вообще считал его за человека излишне честного и порядочного. Вот Гаганашвили и натравил на беднягу своих людей. Результаты вам известны. Спросите автоинспектора, он присутствовал при этом и может рассказать все, как было.

У начальника милиции набухли веки, а глаза еще больше выкатились и налились кровью.

— Клевета! Гошадзе был пьян и ругался в отделении милиции последними словами. Он и те двое, как выяснилось, вместе пили на базаре, а потом передрались между собой. В милиции Гошадзе продолжал буйствовать и набросился на дежурного с кулаками. А насчет сломанных ребер я ничего не знаю. Впрочем, говорят, он свалился с дерева у себя в саду.

— Это уж Вы потом придумали. Не с дерева он упал, а ваши люди сбили его с ног и охаживали сапогами! — не унимался майор.