– Разрешат?
– усомнился Дрозд.

– Должны, - сказал Ракитин.
– Для красоты должны разрешить. Тем более фронтовик и орденоносец. Ты, если что, в военкомат иди. Там помогут.

– Пойду, если что, - подтвердил Опарин.
– Лошадь непременно заведу. Я ведь не для себя стараюсь. Я для всех.

– А кем ты будешь после войны?
– спросил Бабочкин у Лихачева.

Интересный получался разговор и просыпалась у Бабочкина душа газетчика, которому все надо знать.

Лихачев с ответом не спешил. Мог и вообще не отвечать. Все, кроме Бабочкина и Дрозда, знали, что станет Лихачев художником.

– Я?
– наконец отозвался он.
– У меня все просто...
– Лихачев посмотрел направо, где старший лейтенант Кречетов осматривал окопы да гонял своих орлов. Потом на покореженную машину.
– Да, просто, - повторил он.
– Очень даже просто.

– Телись!
– подстегнул его Опарин.
– Тебя как человека спрашивают, а ты не мычишь и не телишься. Художником будешь, так и скажи!

– Почему художником?
– с недоумением широко распахнул голубые очи Лихачев.
– Ничего подобного. Шоферить я буду.

Это становилось интересным. Лихачев собирался стать шофером. Даже Бакурский, никогда не участвовавший в подобных разговорах, подошел поближе и прислушался.

– Брось ты, - не поверил Ракитин. Кто лучше других знал Лихачева, если не он.
– С чего это ты такое надумал? Такое только в наказание себе и людям придумать можно.

– Так я и знал, что не поверите. А куда мне еще деваться?

Глаза у Лихачева стали грустными, а голос тусклым. И тон обреченный, как у человека, который попал в западню и знает, что ему оттуда не выбраться.

– Куда, куда!
– Для Афонина Лихачев был художником. И больше никем стать не мог.
– Рисуешь ведь. Вот и рисуй свои картины.

– Мне и самому живопись бросать не хотелось, - признался Лихачев.
– Но вы ведь видите, что никуда мне от старшего лейтенанта не деться. Очень он упорный и что решит, то непременно сделает. Относится он ко мне, как отец родной: хочет из меня полезного для общества человека сделать. Сколько я ни волынил, выучил меня машину водить. Не особенно мне это дело нравилось, но, согласитесь, профессия солидная и перспективная.

– Профессия хорошая, - согласился Афонин.
– У нас в горах шоферов уважают. Но ты художник. Водить машину можно каждого научить, а рисовать мало кто умеет.

– Я к машине, кажется, уже привыкать стал, - Лихачев помолчал, видно, прикидывая, насколько он привык к машине.
– Да, стал привыкать, в основном. Мне, кажется, начинает нравится эта работа. И потом, не могу подвести старшего лейтенанта. Хороший он человек. Накормил нас всех. Два раза. Приказал сержанту, чтобы дал мне танк подбить.

– Хороший, это верно, - согласился Опарин.
– Только зачем так сразу решать? Профессия, это судьба. Вся жизнь от нее зависит. И каждый должен своим делом заниматься. Я токарь, а Афоня охотник. Так не пойду же я ни в какие охотники, а он в токари и не пойдет. Как, Афоня, пойдешь в токари?

– Не пойду, - подтвердил Афонин.
– Зачем мне в токари идти, если я охотник. А ты, Лихачев, художник. Чего тебе старший лейтенант? Закончится бой, он к себе поедет, мы своей дорогой. Никогда больше и не встретитесь.

– Это ты так думаешь. А меня судьба с ним связала. Куда он - туда и я. И дальше так будет. Я знаю. Ты что, в судьбу не веришь?

– Не особенно, - признался Афонин.

– Я верю. Чувствую, что постоянно буду с ним встречаться. Никуда мне от него не убежать. Придется мне быть шофером.

Прозвучало грустно и убедительно. Даже Ракитин поверил.

– Тебе матчасть надо получше изучить, - посоветовал он.
– С матчастью у тебя слабовато. И в вождении потренироваться, как следует.

– И я об этом думаю, - согласился Лихачев.
– Волынил, столько времени потерял. Теперь придется наверстывать.

– Пока война кончится, наверстаешь, - подбодрил его Бабочкин.

– Да, - согласился Лихачев.
– Только на это и надеюсь. До конца войны надо и технику хорошо освоить, и вождение.

– С художничеством как будешь, совсем бросишь?
– Не нравился Афонину такой поворот в жизни Лихачева.

– В свободное время. Ты ведь слышал. Старший лейтенант сказал, что в свободное время можно будет рисовать.