А вот и опушка леса, до того знакомая, хоть прыгай с дровней — так все манит к себе. Вот раскидистая ель. Вокруг белым-бело, а она, как всегда, в зеленом наряде. Жаль только — нет этой ели возле Сашкиного дома. И Машиного не видно. А ведь совсем недавно стояли они здесь, из труб поднимались в небо струйки дыма. А теперь пусто тут. И вспомнил Сашка свою мать. Сколько раз она ходила здесь по тропинке, которая теперь покрыта снегом, спешила из магазина с сумкой, несла домой то хлеб, то муку, а то и конфеты для Сашки. Совсем недавно, кажется, это было, совсем недавно. И Сашка все помнит: и свой дом, и мать, и каждую тропинку.

А трактор все рычит, все спешит вперед по заснеженному полю.

У омета трактор остановился. Снег тут белый до рези в глазах. Прыгнув с дровней, Сашка по пояс оказался в снегу.

Отец с другой стороны омета бросил веревку, и двое мужчин один за другим полезли наверх.

— Папа, я тоже полезу! — крикнул Сашка и схватился за конец веревки, карабкаясь по скользкому омету. Мужчины подали ему руки, и Сашка в один миг оказался наверху.

Мужчины очистили верхушку омета от снега и стали кидать сено на дровни. И Сашка с ними. Снимая вилами пласт сена, он бросал его на дровни к отцу, который разравнивал сено, утрамбовывал.

Летним медовым ароматом тянет от трав. У Сашки голова кружится — то ли от этих дурманящих запахов, то ли от ощущения широченного простора вокруг.

Семен изредка поглядывает наверх. Там, на макушке омета, с вилами в руках ловко орудует Сашка. Он высоко-высоко. И кажется Семену, что сын достает головой до самых облаков, которые все спешат и спешат куда-то, обгоняя друг дружку, будто гривастое стадо белых лошадей.