Эта неожиданная мысль была как глоток свежего воздуха. На мгновение она даже отвлекла от ощущения боли - боль вдруг отодвинулась на второй план.

Еще в комнате Антеи повсюду валялись куклы. В разодранной одежде, без рук, без ног - те лежали отдельно, со смятыми грубой мужской рукой лицами. Эреус бушевал тут без меня. Стеклянные глаза кукол были разбиты, и я почувствовала слабую приязнь к мужу: я бы сделала с творениями Антеи то же, чувствуя при их виде после смерти дочери какой-то мистический ужас.

Знакомые сильные тяжелые руки, столько раз ласковыми поглаживаниями доводившие меня до экстаза, обняли за талию, знакомое сильное горячее тело, которое я совсем недавно покрывала поцелуями, прижалось к моему. Я закрыла глаза, отрешившись от картинки спальни. И, хотя забыть, как эти же руки грубо, злобно толкали меня во тьму коридора, как это же тело стеной преграждало путь в спальню Антеи, не могла, впервые за три дня я чувствовала печаль расставания с любимым, а не ненависть к бездушному предателю. Впервые я чувствовала вторую рану, где-то внизу живота, там, куда муж целовал меня бессчетное число раз, там, где части наших тел, соприкасаясь в акте любви, теряли оболочки и растворялись друг в друге, там где в темной колыбельке материнского тела пятнадцать лет назад спал наш единственный ребенок.

– Как проходит ваш ритуал?
– словно со стороны услышала я свой глухой, в последние три дня огрубевший от крика голос.
– Расскажи.

– Зачем?

– Хочу представить, как... это происходит.

– Двое охотников держат тварь, пока глава читает защитную молитву. Он же следит за лицом твари, глазами. Как только он замечает в твари отклик на молитву - отклик последней человеческой частицы, он брызгает ей в лицо водой из источника Донума. И это сигнал для последнего, четвертого участника - охотника, что держит наготове кинжал. Он вонзает кинжал твари в сердце и тотчас же извлекает. Если серебро лезвия не почернело от крови твари, значит, ритуал удался. Душа обращенного освобождена от уз проклятия.

– Но... если Гесси только читал молитву, когда вы "освобождали" Антею, у кого же был кинжал?

– У меня, - муж трудно сглотнул.
– Пусть, ты должна это знать... Удар кинжалом Антее нанес я, Ариста.

Я приняла это откровение удивительно равнодушно. Просто чаша моего ужаса давно была переполнена, так что этот новый пролился мимо. Отец убил родную дочь, ставшую тварью - что ж, таков новый мир кошмара, в котором я живу.

– Они твари, неисцелимые, проклятые, - хрипло сказал Эреус.
– Я похоронил Антею, когда шел от нее, прикованной на цепь, за Гесси. Тот, кто обратил ее - ее убийца, а я освободил ее душу. Их нельзя исцелить! И каждая сильна и прожорлива, убивает по человеку в три дня, и каждая, как сумасшедшая, делится своим проклятием с юными, наивными, такими, как Антея! Они наводнили Термину! Только мы стоим у них на пути, и нужно забыть о жалости! Как при чуме сжигать весь дом, если там есть хоть один заболевший!

– - Вы нелюди, - я содрогнулась, и он разжал объятия.

– Да, нелюди!
– фанатичная страсть появилась в голосе Эреуса... нет, Диоса: себя прошлого он убил вместе с Антеей.
– И их, и наша сила многократно превосходят человеческие, и приходят они ниоткуда, из единой Бездны! Охотники тоже твари, только светлые, но, как и темные, мы должны оставить человеческие привязанности. Забыть жалость, отсечь боль. Гесси был прав: настоящий охотник лишь тот, кто убил родного, любимого, ставшего темной тварью! Я сомневался, проявил слабость, и судьба меня наказала. Но теперь я настоящий охотник!

– Я прощаю тебе, Диос, все, кроме одного. Я не прощаю, что ты так быстро утратил надежду, - голос совсем сел, оставалось молчать или скулить, но я выбрала третье - шептать как ведьма.
– Антея не была марионеткой Макты, она была живая, просто... запутавшаяся. Ее можно было исцелить. Их всех можно исцелить. И я жизнь потрачу на то, чтобы доказать это, а если жизни окажется мало, возьму еще вечность.
–

Эта клятва вдруг явилась из ниоткуда: незаписанная, необдуманная. Просто душа моя, бродя по тропам горестных дум, случайно свернула на неприметную тропинку. "Мама?" - позвала из темноты Антея, живая, просто... запутавшаяся. Я пошла на зов, и тут же истина заполыхала перед ней огненными буквами.

Я опять прошла мимо охотника в коридор, и он не препятствовал. Пропасть темной лестницы закачалась перед глазами. Я крепко ухватилась за перила и глухо заметила:

– Я уйду сейчас, Диос, и ты не остановишь меня. Ты не убьешь меня, что бы ни говорила тебе твоя новая вера. Я - последний тонкий лучик твоей гаснущей, но еще живой надежды.

Его молчание и стук моих каблучков - вниз, вниз, во тьму, во тьму, во тьму... С момента в спальне я больше не посмотрела бывшему мужу в глаза. Я не узнала, какие они у него были, когда я приносила клятву, да это и не было важно. Я оставила себе его последний родной взгляд.

Я остановилась в гостинице на выезде из Карды. Ее три дня провалялась в жару и бреду. Мне являлась Антея, то совсем крохой, сосущей мою грудь или спящей у меня на животе, то большой девочкой, шьющей любимой кукле платье, в то время как я расчесывала ее волосы. Заканчивались сны одинаково: вместо пола внезапно разверзалась пропасть, и мы с дочерью падали в черную бездну. Я прижимала Антею к себе, чтобы и в смерти быть с ней, и просыпалась.

Смерть миловала меня. Выздоровев, я уехала в Донум. Спешно продала тамошнее поместье и купила домик на границе владений Переннисов. Я боялась, что охотники или твари будут меня искать, но ни те, ни другие не являлись. Будто со смертью Антеи Эмендо интрига Вако была завершена. К весне я осмелела. Разбила вокруг дома садик и засадила почти всю площадь цветами, прежде чем вспомнила, что выращиванием еды тоже неплохо бы озаботиться. Соседи приходили поглазеть на мои земледельческие потуги, как в цирк. В конце концов, не выдержав, я наняла работников. Но продолжала учиться и сама: голову нужно было заполнять, чтобы как можно меньше места оставалось для горестных дум. А забота о растениях и домашних животных стала необходимой ниточкой в будущее, держась за которую можно было тихо, мелкими шажочками, но идти вперед.