ликвидирован жилищный кризис, казавшийся неразрешимым. Прежде очереди на

получение квартир были пугающе длинными, думалось, что им не будет конца. Но

стоило лишь отнять у Теленешт статус районного центра, как появилось

множество свободной жилой площади в государственных домах, а частные

отдавались чуть ли не даром.

Отец сказывал, что Никэ рвал на себе волосы. Он купил дом у Негарэ и не

знал, что мог бы купить лучший в самом городе, и притом за пустяковую цену.

Его совхоз почти что сливается с Теленештами - так что брат, не меняя места

работы, сделался бы городским жителем. Но кто мог знать, что район будет

скоро упразднен, а через некоторое время вновь восстановлен?

Домой мы возвратились по асфальтированному шоссе, совершив объезд в

сорок без малого километров. По пути руки брата отдыхали, потому что не

попадалось ни рытвин, ни бугров, ни выбоин. Теперь Никэ был недоволен и

своим железным другом - мотоциклом. Считал, что мог бы приобрести другую,

более модную, что ли, марку. "Ирбит" соблазнил его своей мощью, количеством

лошадиных сил. Другие бригадиры и агрономы покупали себе мотоциклы с

колясками киевского завода. Однако брат, заручившись запиской Шеремета,

пришел на базу с правом выбора. Не раздумывая долго, Никэ выбрал самую

могучую машину, тяжеленную, с тормозами, как у грузовика, с несокрушимыми

рессорами, годными для ганка, а не то что для мотоцикла, с мотором, который

ревел, как двигатель реактивного самолета. После длительной поездки мускулы

на руках водителя болели так, словно их отхлестали здоровенной палкой.

Было уже прохладно. Я расположился поудобнее в люльке мотоцикла,

прикрыл грудь прорезиненной накидкой, надежно укрывшись от встречного ветра.

А Никэ продрог так, что сделался синим. Чтобы немного согреться, он

остановил мотоцикл у леса Пита-ру, возле винзавода. Слово "согреться" в

данном случае имело только одно значение: Никэ отправился к знакомым ребятам

за спиртом. Он, конечно, сейчас не отхлебнет и капельки, а вот уж дома, до

которого рукой подать, "отогреет душу". Я сидел в коляске и удивлялся тому,

каким печальным выглядел лес и все вокруг леса в эту осеннюю пору.

Грустно перешептываются умирающие листья. Но у леса неиссякаемый запас

красоты. Дикая черешня с помощью легкого морозца выкрасила свои листочки в

кроваво-красный цвет. А кизил, воспользовавшись услугами тех же ночных

заморозков, придал своим листьям цвет ярко-желтый, лимонный. Дубы не

захотели быть одинаково одетыми. Как капризные модники, они подбирали

костюмы каждый по своему вкусу. У одних листья оставались зелеными, у других

чуть желтыми, у третьих багряными, а у четвертых цвета каленого кирпича.

Кизил казался облитым кровью, потому что ветви его были усыпаны спелыми

плодами. Думалось, что чья-то щедрая рука понавешала на его ветви ожерелья

из красного жемчуга. В ярко-красные ризы облачились и боярышник с

шиповником. Лес был похож на огромный букет, собранный человеком, обладающим

тонким вкусом. И все-таки красота его была какой-то холодноватой, как лицо

засыпающей красавицы, - тающий иней на листьях казался капельками слез на ее

ресницах. Листья, колеблемые легким дуновением ветра, тихо кружась, медленно

опускались на землю. Солнечные лучи хоть и светились, но в них не было

тепла, не было и жизни.

Во дворе завода у опушки леса Питару толпился народ. Рабочие в

комбинезонах и ватниках снуют туда-сюда, что-то носят, что-то поднимают и

бросают, шумят, покрикивают друг на друга. Одни укладывают цемент на

платформы, другие натягивают толстые, рубчатые, как шеи драконов, шланги от

одного погреба к другому. Специалисты в белых халатах появляются из одних

дверей и исчезают за другими - там они мудрят над какими-то бутылочками и

мензурками, будто алхимики или лаборантки, которые собираются сделать анализ

крови.

Васуня, старший винодел, выносит под своим халатом посудину Никэ и сует

ее в коляску мотоцикла. Васуня - это закадычный дружок Никэ. Они вместе