инстанциях Кишинева и Москвы. Сам черт не поймет, чем, какими соображениями

руководствовался его автор.

Но передо мной лежали бумаги, в которых с усердием волостного писаря

зафиксированы все "речи" моего дедушки. Затем доносчик перешел к анализу

классовой борьбы - как она отразилась в истории нашей семьи. Написал, что

мош Петраке, дедушкин брат, всю жизнь батрачил в хозяйстве моего отца. Для

пущей убедительности просил проверить и этот факт. Затем шли листочки, в

которых повествовалось о коллективизации в нашем селе, о высылке кулаков. В

них, этих поганых бумаженциях, утверждалось, что в списки раскулачиваемых

отец заносил невинных людей, бедняков и маломощных середняков, а зажиточных

укрывал. Так он спас, мол, Георгэ Негарэ, самого богатого в Кукоаре мужика.

Вместо него мой отец "упек" в Сибирь своего бывшего батрака мош Петраке,

который ходил в рубище. Но и на этом, утверждал "летописец", отец мой не

остановился. Вскоре он стал хлопотать, чтобы возвратить в село жену Георгэ

Негарэ Ирину вместе с ее дочкой и этим несчастным Петраке. Ему, то есть

отцу, это удалось. Правда, были возвращены и другие кулаки, но им не

разрешили жить в родном селе. И это в то время, когда Ирине с ее дочкой

такое право дали, а самому Георгэ Негарэ была возвращена даже конфискованная

изба. И какие же меры "взыскания" были приняты в отношении этого Костаке

Фрунзэ?
– гневно вопрошал "хроникер".
– Да почти никаких! Правда, он был

освобожден от должности председателя сельсовета. Но вскоре его сделали

секретарем того же сельского Совета, Его сняли и с секретарей, но только

затем, чтобы сделать председателем колхоза. И что бы вы думали? - бушевал

"летописец". Через какое-то время он, то есть Костаке Фрунзэ, становится

директором совхоза. По причине малограмотности его все-таки освободили от

этой должности, но тут же сделали бригадиром виноградарей в совхозе-заводе.

А тесть этого, с позволения сказать, бригадира поносит Советскую власть,

костерит ее почем зря, даже пенсию, которую ему назначило государство, не

хочет получать. Верно сказано, напоминал доносчик, что в селах, в которых

нет собак, воры ходят без палок. Так и в Кукоаре. никто не хочет призвать к

порядку зловредного старика! А его зять и внук рвутся к власти. Один уже

бригадирствует, а другой учится в Москве, чтобы потом заполучить высокий

пост, стать министром. Яблоко падает недалеко от яблони. Весь род Фрунзэ

испокон веку славился заносчивостью и хулиганством. Теперь этого студента

выгнали из Москвы за то, что бегал по улицам столицы нагишом. Об этом

говорит сейчас все село. А местные руководители слышат это и помалкивают, не

принимают никаких мер к неисправимым хулиганам. Костаке Фрунзэ, сообщал

далее "историк", на совхозные деньги отремонтировал свою ветряную мельницу и

устроил в ней ресторан. Теперь принимает там начальников, спаивает их,

заливает им глаза, чтобы не видели его проделок. А своего бывшего батрака,

этого глупого Петраке, поставил часовым у ресторана, чтобы никого из

посторонних не пускал. Свою зарплату "часовой" получает из совхозной кассы.

Для маскировки, уточнял разгневанный доносчик, Костаке Фрунзэ назвал

ресторан "Гайдуцкой мельницей". Ха-ха! Ничего себе мельница! Это самое что

ни на есть питейное заведение, куда сельским учителям вход воспрещен. Ни

один интеллигент не может попасть в это частное предприятие Фрунзэ! Об этом,

как известно, писала центральная газета. Рука руку моет, блеснул еще одной

пословицей "хроникер", Ге-оргэ Негарэ не остался в долгу у Костаке: подарил

новый дом своего погибшего на войне сына младшему Фрунзэ.

С прилежанием архивариуса клеветник подколол и вырезку из газеты

"Правда" с заметкой, о которой я уже рассказывал раньше. Самым удивительным

для меня, однако, было то, что все "главы" обширного повествования - не плод

отъявленного анонимщика, а подписаны собственным именем Профира Коркодуша,

рабочего кишиневского кирпичного завода. Лишь теперь я узнал, что вернулся

из дальних краев и этот добрый молодец. Для меня это было большой новостью.

Я знал, что другие бывшие кулаки давно возвратились, а этот писал, что ни за