кому-нибудь еще, тут он царь и бог.

Наблюдая за хлопотами мош Остапа, генерал кряхтел, бормотал невнятно,

был явно недоволен действиями "лесного разбойника", как мысленно называл

Пинтяка. Лесник либо не замечал этого кряхтения и бормотания, либо не

обращал на них внимания - он продолжал священнодействовать над ухой. В

большом котелке отварил с десяток мелких пескарей, процедил "ижицу", бросил

в нее несколько помидоров, три толстенных перца, три луковицы толщиною

каждая с добрый кулак; только после этого добавил в котел сперва рыбок

среднего размера, а под конец самую крупную. Если уж уха, так пусть она

будет ухой! Не канителиться же с парой ледащих рыбешек, как этот генерал!

Без соли, без перца, без чеснока и помидоров - так это ж злая пародия на

уху! Так она может утратить не то что заслуженную славу, но даже право

называться ухой!

– Бросит в котел пару карасей-дистрофиков, а потом восторгается: "Ах,

какую ушицу сварганил!" Ну что ты с ним будешь делать! Разве такой должна

быть генеральская-то уха?!
– возмущался лесник, подмигивая нам. - А еще

казак!

Для мош Остапа Пинтяка все офицеры и генералы, русские, молдаване,

татары, узбеки, даже турки, были либо москалями, либо казаками. Слова эти у

мош Остапа заменяли и национальность, и профессию, и образование человека.

Генерал, поселившийся в его лесных угодьях, был русский. Говорил

по-молдавски плохо, хотя и приезжал сюда каждое лето. И когда у него

прорывалось словечко вроде "сварганил", мош Остап выходил из себя. Он

участвовал в первой мировой войне, во второй хоть и не участвовал, но весть

о падении Берлина и о знамени, водруженном над рейхстагом, первым принес он

в Кукоару, во все подгорянские селения. По всем деревням и селам женщины

обнимали и целовали доброго вестника. То же самое делали старики, старухи и

дети. Последние подбегали к нему со всех дворов и цеплялись за его штаны,

рубаху, подобно репейникам. А он шел улицей и вовсю трубил в свой охотничий

рог. Трубил одержимо, трубил непрерывно, и торжественно-трубный глас

разносился далеко окрест. В короткие перерывы возглашал во всю такую же

трубную свою глотку: "Война кончилась, добрые люди! По-бе-да-а-а!!!" Во

многих церквах в ответ ему начинали звонить колокола, и звон их согласно

сливался с голосом охотничьей трубы мош Остапа.

А вот сейчас тот же Остап пошумливает на генерала, убеждая его, что

слово "сварганил" не русское, так русские не говорят; уж он-то, Пинтяк,

хорошо знает, что таких уродливых словечек в русском языке нету. Не зря же

служил в русской армии в первую мировую, даже речь держал на солдатском

митинге в Екатеринославе, разъясняя политику большевиков. Правда, вскоре

после своей пламенной речи, произнесенной, разумеется, по-русски, Пинтяк

потихоньку подался домой, но так поступали и другие "защитники веры, царя и

отечества": всем им захотелось поскорее повидаться с женой и детьми. Весть о

совершившейся Октябрьской революции настигла Остапа Пинтяка уже у родимого

порога."

Мош Остап был старше Шереметова дружка-генерала. И по годам, и по

виду - старше. И голова побелее генеральской, а вот торчавшие во все стороны

усы оставались почти черными и поскольку топорщились, то и придавали своему

владельцу вид некоторой заносчивости. Но и они вдруг уныло повисли, когда ни

генерал, ни Шеремет не захотели даже попробовать его ухн. Нарочно отошли в

сторонку и похлебывали "пустую" генералову юшку с размоченными в ней

сухарями. Оскорбленный в самых лучших своих побуждениях, мош Остап, кажется,

с большей яростью принялся за свою уху. Окуная рыбину в соус из чеснока,

перца и еще каких-то немыслимых приправ, он брал ее губами и, точно играя на

губной гармошке, проводил от одного угла рта к другому. В результате этой

мгновенной операции мясо поглощалось, а рыбий скелет выбрасывался на землю.

Перед тем как опрокинуть в себя чарочку, лесник тщательно прибирал и

усы, и рот, будто собирался осенить себя крестным знамением.

Священнодействовал не только в приготовлении, ухи, но и в ее поедании и