медных монет времен царицы Екатерины Второй, а своих односельчан

предупредил, чтобы они вышли и подсмотрели, как Вырлан будет отрывать

"клад". Подстегнутые неискоренимым чувством любопытства, люди вышли за

окраину села, спрятались на краю оврага и, затаившись, наблюдали, как хозяин

поля выворачивает из-под земли бочонок, потрошит его и вовсю бранится:

"Мерзавцы! Грабители!.. Обобрали мой клад... Оставили несколько монеток, а

золото и серебро забрали!.."

Ну так вот: бадя Василе брал нас с собой в качестве своих незаменимых

помощников. Исполненные чувства благодарности к нему за то, что не чурался

нашей компании, мы трудились изо всех сил, чтобы наполнить кизилом два

здоровенных его ведра. Надо было знать этого мужика: он таскал нас по всему

лесу, от одной поляны к другой, от одних кизиловых зарослей к другим. В

каком-то месте ему казалось, что кизил не дозрел, в другом - что он очень

мелкий. Вот и мучил и себя, и нас в поисках лучшего кизила, чтобы Аника

сварила из него варенье. Во время этой кизиловой охоты бадя Василе учил нас

делам далеко не безгрешным: вернетесь, мол, домой, насыпьте в карманы

кизила, а вечером мажьте им девичьи щеки. Лучше бы, конечно, груди, добавлял

он, но вы-де еще не доросли, чтобы лезть к девкам за пазуху. Советовал

подсовывать к нежной девичьей коже и растертые листья кизилового дерева. Они

не так жгучи, как, скажем, крапива. Не оставляют и волдырей, зато на

какое-то время вызывают страшный зуд, и ребятам доставляет великое

удовольствие видеть, как чья-нибудь невеста или возлюбленная "чухается" на

виду у кавалеров. Что касается меня и моего двоюродного брата, то мы были

пока что очень маленькими для таких проделок. К тому же было не до забав:

бродя по лесу целый день, мы валились с ног и от усталости, и от голода

Мечталось о корочке хлеба, которую проглотил бы не разжевывая, как давно не

кормленный щенок. Убежать домой не пришлось: могли заблудиться, от

бесконечного блуждания по лесу у нас кружились головы, и мы не знали, в

какой стороне находится наша Кукоара. Под вечер, когда мы возвращались

домой, мама спрашивала, где Мы шлялись целый божий день. Но рты наши были

заняты едой, на которую мы с Андреем набрасывались, точно волчата.

– Да не донимай ты их своими расспросами!
– вступался за нас отец. -

Еще подавятся.

Лишь покончив с поздним обедом, а точнее бы сказать, с ужином, мы хором

и с расстановкой произносили одно-единственное слово:

– Ки-зил!..

– Вы ходили за кизилом?

– Ага-а-а... в лес...

– С кем же? Скажите, пожалуйста!

– С бадицей Василе...

– Ну, задам я этому бадице!..

– Ну, ну, зачем же так?! - Отец, этот вечный миротворец в доме,

остановил маму.
– Чем же плохо то, что Суфлецелу поводил ребятишек по лесу,

показал им хорошие кизиловые места и накопил в них волчий аппетит?

Насытившись, и Андрей не будет нынче драться со своими сестрами из-за пенок

и сливок. У себя дома Андрей ведет себя так, как ведут все баловни, -

чрезвычайно капризен в еде. А тут все подмел подчистую, что бы ни подали на

стол! За это не ругать - благодарить надо бадю Василе! Голод не тетка, к

тому же и лучший повар. Андрей ел так, что за ушами трещало!-

Вспоминая это, я медленно шел по тропинке старой отшельницы Виторы.

Сколько времени прошло, а я все не мог примириться с тем, что никогда уж не

выйду в этот лес со своим двоюродным братом и другом Андреем. Капризный

истребитель сливок и сметаны, женственно-нежный маменькин сынок, как же мне

не хватает тебя! Где ты? Чего не откликаешься? Отзовись!

Брат не отзывался. И лес хранил сумрачное молчание. В иной час оно было

бы лучшим врачевателем человеческой души. Когда человек нуждается в

одиночестве, лучшего товарища, чем лес, ему не найти. Но когда ты идешь и

память твою сопровождают тени ушедших из жизни близких людей, одиночество

становится невыносимым и ты был бы несказанно рад услышать в такую минуту

живой человеческий голос. И я услышал его, приближаясь к опушке леса.