Так вот, правоверные иудеи ждут Мессию уже давненько и - с небольшими перерывами на более насущные заботы - непрерывно, но и в этом перманентном процессе выделяются особенно экстремальные периоды, и вот как раз в такой момент Лёва и явился в Иерусалим - грязный, исцарапанный и униженный верблюдом. Между тем Слава уже готовилась раскрыть ему свои объятья.

Сразу же за воротами, под прямым углом к ним, располагались несколько рядов скамеек, которые были густо покрыты людьми в разноцветных то ли хитонах, то ли халатах, с длинными полотенцами на головах, кудрявыми бородами и горящими от вожделения глазами. Лёва, едва взглянув на них, сразу же - и правильно - понял, что это евреи. Учитывая же их количество, нестеснённость жестов и поведения вообще и громкие голоса, он сделал вывод, что находится или в Израиле, или в Одессе. Однако песок, верблюды и отсутствие поблизости моря говорили всё-таки скорее в пользу Израиля.

Сидящие на скамейках пристально оглядывали каждого проходившего в ворота и обменивались впечатлениями.

– Ну, Марк, как тебе вон тот?

– Этот прыщ в лапсердаке? Мойша, стыдись, сегодня ещё только пятница, а ты уже начал праздновать субботу. Почему у тебя блестят глаза, Мойша? В следующий раз сюда войдёт ослица, и ты также спросишь, не Он ли это.

– Ну хорошо, реб Марк, но вот этот точно не прыщ. Ты погляди, какой хороший: голова как пивной котел, бицепсы как бёдра у твоей Сарры.

– Слушай, Мойша, тебе надо провериться: у тебя что-то с головой. Это просто меняла из Хайфы, я его знаю. К тому же ещё и одноглазый. Скажи, где написано, что Он будет одноглазый?

– А где написано, что не будет?

– Подумай сам, Мойша, зачем писать то, что и так всем понятно? Просто Он такой, как и все мы, а значит - с двумя глазами.

– Почему, Марк? Там как раз сказано, что Он будет не такой, как мы.

– Да, не такой. Но безгрешный, в отличие от нас, убогих. Безгрешный, а не безглазый!

– Погоди, Марк, а почему безгрешный не может быть безглазым? Может быть, его безгрешность была так велика, что на отсутствие глаза не обратили внимания. Ты помнишь, как у Иоханана-горшечника родился сын?

– Помню.

– А ты помнишь, как его назвали? Рахиль. Когда на третий день вино кончилось, и к Иоханану вернулся разум, он сообразил, что Рахиль - женское имя. И он спросил раввина, который спал за тем же столом, то есть сначала разбудил, а потом уже спросил: "Реб Яков, почему ты дал моему сыну женское имя?" И реб Яков долго не мог ничего ответить, потому что лежал своим благочестивым лицом в цимесе. А потом, когда цимес слизала мать жены Иоханана - не пропадать же хорошему продукту за просто так?!
– раввин сказал: "Разве это был мальчик, дорогой Иоханан? А мне показалось, что девочка. Но разница была ещё слишком невелика, а у меня такое плохое зрение... Однако теперь ничего не поделаешь, уважаемый Иоханан, твоя... то есть твой Рахиль уже записан в мои книги, и теперь он так и будет существовать под этим именем. И дай Бог, чтобы это было самым большим огорчением в его жизни!" Вот я и говорю: если реб Яков не заметил столь существенную разницу, то те, кто писали эти книги, вполне могли не предусмотреть такую мелочь, как отсутствие глаза. Прав я или неправ, а, Марк?

– Погоди, Мойша, остановись, у меня от тебя начинается сердцебиение. Зачем ты через каждые два слова повторяешь "Иоханан"? У меня всё в голове смешалось: раввин, сорок бочек твоих Иохананов и мальчик с несущественной разницей. И при чем тут Он? Какое все они имеют отношение к Нему? И при чём тут, кстати, бёдра моей жены? Не трогай бёдра моей жены! Оставь в покое бёдра моей жены! Если я ещё раз замечу, что ты трогаешь бёдра Сарры, я...

– Нет, Марк, ты не понял...

– Всё, всё, Мойша, я уже успокоился. Я уже пришел в себя. Мойша, перед тем, как говорить с тобой, надо плотно поесть и заткнуть уши ватой. Я забыл про это, Мойша, и Бог меня наказал. Хватит уже, Мойша, а то я могу тебя убить голыми руками.

– Хорошо, хорошо, реб Марк, но только в последний раз. Как тебе этот, Марк? Посмотри, у него два глаза, и кашмирский халат, и лошадь. Погляди, какая под ним красивая лошадь, Марк!

– Да, Мойша, под ним прекрасная лошадь. И да, Мойша, на нём халат, и тюрбан, и кривая сабля, Мойша, про которую ты зря ничего не сказал. Потому что это араб, Мойша, чистокровный араб из пустыни, и каждая пядь его тела, и каждый клочок его одежды кричат: "Араб! Араб! Араб!" Ты понял меня, Мойша? Араб! Проклятый араб!

– Да, я понял тебя, Марк, но где написано, что Он не может быть арабом?

– Какой ещё араб?! Там же сказано - "из рода Давидова"! Нет, я всё-таки тебя убью! Держите меня, люди!

Но никто их не удержал, и они убежали, причём первый всё ещё пытался спорить, а его преследователь вращал глазами, рычал, и изо рта у него шла пена. На них не обращали внимания, видимо, подобные сценки здесь примелькались.

– Ну, и как же уродились ваши хлеба, реб Исаак?

– С Божьей помощью, прекрасно, реб Самуил. Когда Он придет, будет, чем Его накормить. А что ваши виноградники?

– Ничего, реб Исаак, неплохо. В этом году пришлось нанимать работников со стороны. Однако, как видите, я здесь, уже второй месяц, с тех пор, как звездочёты опять предсказали Его близкое появление, и очень опасаюсь, что чужие люди без меня сами соберут мой урожай.

– Так пошлите вместо себя сына.

– А если они его убьют? Знаете, разные люди нанимаются в работники.

– Ну и что ж, бывает. Зато потом вы сможете на законных основаниях убить их, вернуть урожай и ничего не платить за работу. Я часто так делаю. Очень выгодно получается. На то в наших еврейских семьях и много детей.