– Замолчи! – оборвала ее недовольная Айме.

– Полагаю, ты пресмыкаешься перед ним и даешь ему позорное право так обращаться с собой.

– Я дала ему то, что хотела, а тебе не позволю вмешиваться в мои дела, говорить, когда тебя никто не спрашивает. Что ты знаешь о жизни или о чем-либо вообще?

– Это мне нужно спросить тебя, что ты знаешь о честности и стыде?

– Моника, мое терпение иссякает!

– А у меня, у меня… Надолго ли хватит моего?

– По мне можешь делать, что хочешь, – изрекла Айме вызывающе. – Хотя, конечно, ты не сделаешь ничего, никуда не пойдешь, потому что ничего не сможешь. Лучше сказать, единственное, что ты можешь – вернуться в монастырь – это самое мудрое решение, а если не хочешь быть монашкой, уезжай в свой дом в Сен-Пьере, где ты, собственно, и должна быть. Уезжай и увези маму; уезжай и оставь меня в покое, потому что здесь ты не нужна мне!

– Я уеду с одним условием: если ты заставишь уехать Хуана. Если он действительно уедет, уедет с Мартиники, я, я…

– Ты бы уехала, если бы я дала тебе слово, что Хуан уедет?

– Я бы уехала после того, как увидела его отъезд. Я слишком хорошо знаю тебя, к несчастью.

– Ну если ты со мной знакома, то знаешь, что я ни от чего никогда не отказываюсь, ни от удовольствия, ни от богатства, имея и то и другое.

– Чего ты добиваешься?

– К чему стремлюсь, это ясно, а как я этого достигну, это уж мое дело. Для твоего же блага, Моника, советую тебе уехать. Я не хочу идти против тебя и случайно тебя уничтожить, но как честный противник, предупреждаю, как предупреждала сотню раз, а это последний, Моника. Уйди с моей дороги, потому что в решающую минуту я ни на что не посмотрю!

– Это не твоя дорога, и ради твоего же блага я ее перекрою.

– Хватит, Моника, в этой жизни я ставила на карту все. Эта битва столь серьезная, что от нее зависит моя жизнь. Не пытайся вмешиваться, потому что будешь первой жертвой.

– Послушай, Айме, я хотела уйти, оставить тебя, подумала, что возможно ты права, что твоя жизнь принадлежит тебе, как и твои любимые мужчины принадлежат тебе. Я хотела отказаться от всего, даже от права защищать Ренато от твоей подлости; хотела уйти, но кое-кто со слезами умолял меня, чтобы я этого не делала. А знаешь, кто? Наша мать! Несчастная мать, от которой ты не позаботилась ничего скрыть, которая живет в ужасной тревоге от того, что ты можешь натворить, и с тобой может что-то случиться. Наша несчастная мать, чьи последние дни ты огорчала бесчестием, чью седину хочешь запятнать скандалом, недостойным поступком. Не только из-за себя, не только из-за Ренато, из-за матери прошу тебя, Айме… – Моника вдруг прервалась, и удивленно воскликнула: – О, Ренато!

– Да, это я, – подтвердил он, приближаясь. – Что происходит, Моника?

– Ничего, мы разговаривали. Почему ты вернулся так быстро?

– По счастливой случайности. Только что оседлали мою лошадь, как я увидел Хуана. Мне пришло в голову попросить его занять свое место, и он добровольно согласился. Довольный и удивленный, я дал ему широкие полномочия, и он только что выехал по первому поручению в качестве главного начальника у работников усадьбы. Разве не здорово? Ты не рада, что я почти сразу же вернулся, Айме?

– Конечно! Я всему рада, твоему возвращению, хорошему настроению Хуана, мне не на что жаловаться, кроме как решению Моники оставить нас.

– Оставить? – удивился Ренато.

– Поэтому мы и спорили. Моника настаивает вернуться в Сен-Пьер с мамой. Она говорит, что для медового месяца чересчур много людей в доме, и она уезжает от нас, Ренато.

С дьявольской улыбкой Айме повернулась в сестре, которая на миг оказалась в замешательстве от ее цинизма и неожиданной наглости. Она собралась возразить, повысить голос с неистовством, которое не могла сдерживать, но ее глаза столкнулись с глазами Ренато, в которых появилось выражение досады и раздражения. Для него она лишь посторонняя, дерзкая и капризная; но это длилось мгновение, меняясь на благородное и мужественное лицо, зажигаясь выражением доброты, достигая глубин сердца Моники, он мягко объяснил:

– Эту тему мы уже обсуждали несколько раз. Я считал, что она полностью улажена. Конечно, у меня нет права силой тебя удерживать, если ты хочешь уехать, Моника. Я просил тебя, умолял, с братской откровенностью рассказал даже свои эгоистичные мотивы, чтобы ты нас сопровождала. Если ты хочешь уехать, как я могу перечить? Лишь могу попросить у тебя прощения. Ты приехала отдохнуть, а я нагрузил тебя работой. Ты искала спокойствия, а я бросил на тебя груз всех моих самых тяжелых забот. Но могу поклясться, что не думал злоупотреблять. Ты уже видела, что я только что подключил Хуана к своим планам и…

– Не продолжай, Ренато. – прервала Моника, чувствуя глубокую боль.

– Делай что хочешь, Моника. Если ты согласишься остаться на несколько дней, я обещаю тебя оставить, чтобы ты по-настоящему отдохнула. В любом случае, прости меня. Идем, Айме?

– Секунду, Ренато! Я не могу допустить, чтобы ты ушел с этим впечатлением, – заговорила Моника, но Айме вмешалась с притворной нежностью:

– Но дорогая…

– Я говорю с Ренато! – решительно оборвала Моника. – Айме неверно поняла мои слова. Я останусь на все время, на которое могу быть тебе нужной, Ренато.

– Теперь я скажу, не в том дело, Моника. Твоя помощь бесценна, но…

– Бедная Моника измучена, – продолжала Айме. – Такая обеспокоенная, уставшая, она едва понимает, что говорит. Я думаю, мы злоупотребили ее добротой.

– Ты не замолчишь, Айме? – приказала Моника, уже не в состоянии сдерживаться. И с твердостью уверила: – Я останусь, Ренато, даже если меня будут прогонять!

– Кто тебя прогоняет? Это нелепость. Моника, это ты сказала, что хочешь уехать. Говорю, потому что мне кажется, что говорила именно ты, судя по тому, что сказала твоя сестра…