– Все. Есть четыре больных, которые чувствуют себя лучше, а когда луна встает над вершиной холма, нужно дать остальным ложку лекарства, – объяснил Колибри.

– Поднимайся на круп лошади и хорошо держись, не убейся.

– А куда мы едем, мой хозяин?

– Увидишь.

Хуан хлестнул по бокам ретивого скакуна и тронулся стремительным галопом. Долгое время конь преодолевал лигу за лигой, ни один из всадников не проронил ни слова, пока вдруг Колибри удивленно не воскликнул:

– Море, капитан!

– Да, Колибри, море. Слезай, остальной путь мы пройдем пешком. Привяжи коня к тому дереву. Не бойся, он ничего не сделает.

– Мы сбежали, капитан, мы на Мысе Дьявола. – Мальчик подчинился, слез с коня, а затем последовал за ним на высокую гору по узкой тропинке вдоль суровых крутых берегов, пока не появилась черная скалистая гора, давшая имя Хуану. Она была высокой, как маяк, темной, как тюрьма, сырой и черной, как старая крепость. На вершине были развалины бедной лачуги, которая видела рождение Хуана, как умерла Джина Бертолоци, как влачил нищенское существование супруг, давший ей фамилию. Столько воспоминаний возникло в сознании смуглого и высокого мужчины, который поднял голову, бросая вызов стихиям, в то время как темнокожий мальчуган протянул руку к морю и указал, не в состоянии скрыть разочарование:

– Там Люцифер, капитан. Мы снова поплывем? Уедем далеко? Не вернемся в Кампо Реаль?

– Вижу, ты очень огорчишься, если мы не вернемся.

– Да, капитан, потому что, потому что… Ведь вы сказали, что больше нет новой хозяйки.

– Я сказал это потому, что так думал, но новая хозяйка будет, Колибри. Мы уплывем не этой ночью, а скоро, поэтому все должно быть готово. И уедем далеко, к другим землям, морям. Посмотри на все это, Колибри, посмотри, чтобы не забыть, потому что мы, возможно, не вернемся никогда.

С внезапным волнением Хуан положил руку на плечо Колибри, указывая так далеко, как позволяет зрение: пустынный песчаный берег, далекие горы, огромные темные скалы, высившиеся на берегу, как тела гигантских зверей, вечно неспокойное море и Утес Дьявола, о который разбивались неистовые воды. Вся эта картина, красивая и ужасная, торжественная и мрачная, из которой состояла его горящая и страстная душа, дикое сердце, беспокойная жизнь, сама себя сжигавшая, как полено, сгорающее в костре острова страстей. Он снова повторил:

– Возможно, мы больше не вернемся, если только через много лет.

– Когда вы будете старым, капитан?

– Я не успею состариться, потому что буду жить недолго, бури не стареют, а я, в конце концов, буря, ураган, который проходит, разрушая и опустошая. Таков я и такова моя судьба. Когда-то я мечтал о другом, Колибри, но это было лишь мечтой. Не возвысится дом на этих скалах, никто не сделает сад на Утесе Дьявола. Никто не смог бы этого сделать. Это было бы безумием. Мой мир – этот корабль, Люцифер – самая дерзкая пиратская шхуна, которая когда-либо ходила по морям. Не пугайся, глупый, не делай такое лицо. Для кого-то один плохой, а для кого-то хороший. Я не причиню тебе никакого вреда.

– А ей тоже не сделаете зла, правда, капитан?

– Ей? Кому?

– Сеньорите Монике, капитан.

– А, Святая Моника! Не думаю, что ей понравится то, что мы сделаем, но не важно. Забудь о ней, Колибри. Нам, несчастным, которые родились быть несчастными, хуже сделают те, кто хочет из нас сделать хороших и белых. Оставь Святую Монику. Мир суров, жесток и плох. Ты должен стать сильным, бесчувственным, эгоистичным, бороться и побеждать, растаптывая того, кто мешает на пути. Только так я смог выжить; только так смог стать мужчиной. Но черт побери, становится поздно. Пойдем.

– Сожалею, Моника. Мне показалось, что Хуан не слишком настроен выполнять мои поручения. В любом случае вышло правильно. У тебя хорошо организованы бригады, которые помогают тебе ухаживать за больными, все делается нормально, даже можно не контролировать.

– Но разве ты не дал этому человеку своего коня? Не сказал ему…?

– Все, что должен был сказать, я уже сказал. Что ты хочешь? Или он не понял, или не захотел понять. Не думаю, что мы можем слишком многого от него требовать. – Он слегка нахмурился, так как не мог полностью оправдать поведения Хуана.

Ренато Д`Отремон находился возле конюшен в это великолепное солнечное утро, наступившее после грозовой ночи. Бледная, скромная Моника в своем извечном черном платье, говорила, не глядя на него, словно боялась изучающих и дорогих для нее глаз. У Ренато было понимающее выражение, одновременно снисходительное и любопытное, когда он заметил:

– Ты встала очень рано, Моника. Почти с рассветом, как мне сказали.

– В монастыре я привыкла смотреть, как восходит солнце. Для меня в этом нет никакой жертвы, наоборот.