— И себе, Фома Кузьмич, гривенник.

— Ой ли?.. Похоже, в арихметике слабоват. Рабочим за рублевый талон семь гривен даешь. Отыми от рубля, сколь останется?

— По семь гривен?.. — сначала насупился, а потом осклабился Шибаков. — Шутить, Фома Кузьмич, изволите.

— Земля слухом полнится.

— Да ведь могут сказать, что по полтиннику даже. Языки без костей. Но, извиняюсь, просто обидно слышать такое. Восемь гривен чистоганом платил, как одну копеечку!

Дятлов долго не верил, а Шибаков долго его убеждал, клялся, божился, что это так. По восемьдесят копеек соглашался выплачивать Дятлов за рублевый талон, а Шибаков просил по девяносто. Опять долго ладились и сошлись на том, что поделили спорный гривенник пополам. Трактирщик на это как раз и рассчитывал: пятнадцать копеек от рубля будет у Дятлова, пятнадцать — у него. И ударили по рукам.

Сразу оба повеселели.

— Егор! — позвал Дятлов. — Чего у нас там в шкафчике есть?.. Мадера?.. Давай сюда. — Поднял стаканчик. — За обоюдность, Яков Карпыч!

Шибаков удовлетворенно кивнул.

Сумерки. Вечер. Хотя и не сложное дело формовать сковородки да утюги, но и для этой работы нужны глаза. Не вслепую же! А окна загорожены тьмой, лампы почти не светят. Мастер приставил к формовщикам шишельников и обрубщиков, чтобы те светили лучинками. По цеху, то разгораясь, то пригасая, перемигивались дымные трепетные огни.

— Лампадки бы перед каждым навесил, — ворчали рабочие.

— Когда же домой-то, Егор Иваныч? — спрашивали приказчика.

— Дом — не работа, не опоздаешь. Баба дома штраф не запишет. Как за получкой — так вас и домой не тянет, а как работать — соскучились.

— Так что же это, без сна да без корма... Какая же работа пойдет?

— А вот я посмотрю, какая... Говорун отыскался! Еще только вякни мне что-нибудь...

— Рот зажмешь? — спросил работавший сбоку Копьев. — Видали таких...

— Плохо, значит, смотрел, ежели видел, — рассердился приказчик. — У нас можешь завтра увидеть... Только не ослепни, смотри. Хамлет!

— Ах, чистоплюй ты чертов! — взорвало Копьева. — Шкура продажная... Смазать, что ли? — подошел он в упор к приказчику и вздернул рукав. — С какой стороны окрестить, выбирай!

— Ты, господин приказчик, не задевай людей. Добром тебе говорят, — угрожающе сказал еще кто-то.

Лисогонов отступил к выходу, крикнул:

— Завтра совсем с завода не выпущу. Христарадники! Рвань!..

Едва успела захлопнуться за ним дверь, как чугунный осколок срезал край косяка и тупо ударился о рыхлую землю.

Красноватым ободком воспаленных век горели глаза. Не разогнуться от длительной работы на корточках, не поднять очугуневшей от усталости головы. А по цеху то и дело разносятся окрики мастера и десятников:

— Чего сидишь истуканом. Эй, долго куришь больно!.. Работай, работай, парень!..

И лишь поздней ночью, когда были залиты чугуном все ряды, Шестов разрешил расходиться по домам.

До утреннего гудка оставалось пять часов. Хочешь — ужинай, хочешь спи, только не промешкай назавтра явиться вовремя. Это завтра уже наступило.

Не до еды, не до дома, — спать, спать. И многие приваливались тут же, в цеху, на землю, прогретую горячими утюгами и сковородками. Только спать...

В эту ночь к заводу, к притихшему городу подошла зима. Чистой снежной пеленой прикрыла она нагрешившую землю, и в это первое утро зимы сторож не пропустил на работу Илью Копьева.

— Хозяин приедет, тогда придешь.

— Почему так?

— Это не наше дело. Мы приказ исполняем... Отходи, отходи, не мешайся.

Зря торопился Копьев, боясь опоздать на работу.

— Ты куда? — останавливали его подходившие к заводу рабочие.

— Каюк, братцы. Похоже, совсем на отдых отпустят.

— За вчерашнее?

— А черт их знает за что... Ну и поговорю же я с хозяином нынче, — скрипнул Копьев зубами. — Ух, и поговорю же!..

В полдень он снова пришел на завод. К тому времени Лисогонов уже доложил приехавшему Дятлову о своей стычке с рабочими, во всем обвинив Копьева.

— Придет — приведи его и сам будь, — распорядился Дятлов.

И вот Копьев стоит перед хозяином в его кабинете.

— Все тебе, Фома Кузьмич, дано, чтобы на всю Россию первейшим заводчиком стать. И почему ты не хочешь этого — удивленье берет.

— То есть, как?.. — опешил от неожиданности Дятлов. — Ты про что это?..

— Удивляюсь, говорю, почему не желаешь, — повторил Копьев. — А все только о Дятлове и говорили бы, как о самом лучшем хозяине. Другие в пример ставили бы — вот, мол, как надо дело вести!