Подумал-подумал заводчик и сказал:

— Ладно, гуляй. Может, тебе вперед денег надо? Говори. За тобой, знаю, не пропадет, отработаешь.

— Спасибо, хозяин, до получки как-нибудь дотяну.

...Куда так торопилась зима? Метелью заметало заводской двор, свистел ветер и не ослабевал мороз. Скованную стужей землю ковыряли ломами, кирками, и бегуны с хрустом размалывали смерзшиеся комья.

Дятлов сам осматривал сковородки и утюги. Отливка добротная, чистая, без зазубрин и раковин. Выполнено больше половины заказа.

— Пойдем, мастер, ко мне, побеседуем, — позвал он Шестова в контору.

Беседа была недолгой. За вчерашний воскресный день рабочие отдохнули, и с заказом нужно скорей кончать. Пускай, как в те дни, поработают и вечерами. Хлеб привезут. И соль — тоже.

Незадолго до гудка мастер объявил об этом формовщикам.

— Опять, значит?

— Опять.

— Да что ж это, Порфир Прокопич, каторжные, что ли, мы?..

— Ты дурацкого слова не суй... А то и взаправду окажешься каторжным... Другой бы еще спасибо сказал. Лучше здесь перебыть, чем по такой погоде шататься. Еще обморозитесь по дороге, а тут вы в тепле.

— А чего ж ты, мастер, ночью не грелся с нами? Небось домой уходил!..

— Копьева забыли?! — гаркнул Шестов. И в установившейся тишине подвел итог всем спорам и выкрикам: — Так-то вот... — А потом, понизив голос, вразумляюще добавил: — Не знаете еще ничего, а галдите... Сами же на работу напрашиваться станете, чтобы прежний заработок сохранить, потому как с нонешнего дня расценок хозяин снижает.

— Как?!

— Да ведь он говорил...

— Говорил, что и в зимнюю пору...

— На обмане живет...

— Видать, братцы, заводчик действительно слову хозяин: хочет — даст его, хочет — назад заберет...

— Кончай разговоры! — снова прикрикнул мастер. — Недовольные — отходи к дверям. Приказчик придет, перепишет, чтоб паспорта припасти.

К дверям никто не подался. Прогудел гудок. В литейный цех привезли хлеб и мешок с солью. Шишельники и обрубщики запалили лучины, чтобы светить формовщикам, и тогда, заглушая монотонный гул цеха, раздался сильный, как выстрел, удар. Перестал гудеть компрессор, нагнетавший воздух в вагранку, и в цехе сразу установилась непривычная тишина.

Мастер кинулся по шаткой лестнице на завалочную площадку.

— Что случилось?..

— Случилось, Порфир Прокофич, видите...

Мастер видит — в пробитый железный кожух врезались лопасти вентилятора. Соскочивший со шкива ремень хлещет по стенке, вертясь на трансмиссионном валу. Тихо на завалочной площадке, только метель порывисто бьется в окно, сотрясая раму. Из вагранки снизу валит густой чад.

Шестов перегнулся через перила и крикнул в пролет лестницы вагранщику Чуброву:

— Выпускай!.. Проваливай!.. Живей проваливай!..

— Готовьсь!..

Колокол звонит два раза. Частые капли чугуна звездным цветом опадают с желоба в подставленный ковш. Боковые дверцы вагранки открыты, и видно, как беспорядочно набросанные куски чугуна отекают густой раскаленной слизью.

В вагранке «козел».

Дятлов приказал разжечь другую, запасную вагранку, а когда она загудела — в земледелке остановились бегуны, требуя капитального ремонта.

— Ты к чему там приставлен?.. Чего смотрел?! — бушевал Дятлов, злобно глядя на растерявшегося мастера, вызванного к хозяину в кабинет.

— Фома Кузьмич...

— Молчать!.. Ты ответчик за цех, и с тебя весь спрос... Язык проглотил?.. Сказать нечего?..

— Фома Кузьмич...

— Молчать, говорю!.. «Козел» у него в вагранке... Это ты — козел... Скотина безмозглая... Мало вагранки, так теперь — бегуны?.. Самого руками заставлю землю молоть, руками...

— Фома Кузьмич...

— А-а, черт!.. — И медный подсвечник полетел со стола в голову мастера.

— О-о...

— Подыхай, кобель старый!.. Заодно с ними, должно... Расчет, к черту!.. Егор!..

— Здесь, Фома Кузьмич... Что прикажете?

— Выгнать мастера... Завтра же... Вон! — дрожит в воздухе палец заводчика, указывая Шестову на дверь.

Удаляясь от завода и щупая под шапкой кровоточащую ссадину, Шестов шепотом спрашивает себя:

— За что?.. За что?.. Для него же старался, его выгоду соблюдал... И за это за все...

И горько, обидно мастеру, теперь уже бывшему.