— Ты погоди... ты... — не знал Дятлов, нахмуриться ли ему и оборвать такого непрошеного наставника или заинтересоваться его словами всерьез. А может, действительно путное скажет? Мужик он бывалый, по другим заводам работал и многого насмотрелся. А вдруг! — Ты присядь, — указал Копьеву на стул.

Черт его, этого Копьева, поймет, что у него в глазах: то ли усмешка, то ли, правда, желание подать толковый совет. Держит себя независимо, даже вольно. Ногу на ногу заложил и лаптем покачивает.

— Ну, послушаю... Говори.

— Если б послушал, на руках бы носили тебя, — подхватил Копьев. — Решись, Фома Кузьмич, не прогадаешь, ей-ей!.. Все твои барыши, какие мерещатся, по сравнению с этим — тьфу! — плюнул он себе под ноги.

— Да ты не тяни, — начинал уже раздражаться от нетерпения Дятлов.

Тогда Копьев подался к нему, облокотился рукой на стол и, выделяя каждое слово, будто диктуя, заговорил:

— Все долги и штрафы с рабочих счеркни, это — раз. Выплачивай только деньгами, а талоны похерь, это — два. Плату такую назначь, чтобы каждый мог безбедно прожить, это — три. Для начала хватит, а дальше — больше и сам ты во вкус войдешь, от себя еще много другого придумаешь.

Вспылить, нашуметь на дурака оборванца, взашей его вытолкать — свое достоинство уронить. К тому же, может, он и не такой уж дурак, а, продумав все, нарочно на издевку пустился. Терять ему нечего, когда все потеряно, — дай, мол, напоследок по-своему над хозяином покуражусь.

— Да-а... — протянул Дятлов. — Это, братец мой, мыслю ты подал. — И поднялся из-за стола. — Ну, а пока я обдумывать буду, ты мне должок принеси. Тогда и паспорт получишь. А теперь прощевай.

Не возмутился, не накричал, в свою очередь удивив Копьева, и тот почувствовал себя вдруг растерянным, словно опустошенным.

— А зря, Фома Кузьмич, не хочешь так. Помрешь на тыщах своих, и никто доброго слова не скажет.

— Ладно. Иди, милый, иди. Завещания жди от меня. Может, все тебе откажу.

И подумал: «Сумасшедший, должно. Лучше не связываться».

Нет, не пришлось Копьеву поиздеваться над заводчиком. Хотел огорошить его своими советами, а потом посмеяться, сказать, что если бы сам бог предложил бы ему такое, так и тогда он, заводчик, постарался бы увернуться, а может, и на бога бы накричал.

Неслышными шагами вышел Копьев из конторы и тихо побрел по заснеженной дороге.

Через три дня он получил повестку от мирового, а еще через день в артельную квартиру явился стражник с двумя понятыми.

Описывали имущество Копьева: сбитые на задниках сапоги и протертые — тоже на задниках — валенки, овчинный кожух с заплатами на локтях, сундучок. Надо было набрать на шесть рублей.

За эти четыре дня на заводе произошли свои события, и не раз упоминалось имя Копьева. В тот день, когда он, не убедив Дятлова стать «первейшим заводчиком», уходил из конторы, к заводу подъехала подвода с темно-бурыми, как поржавевшие чугунные чушки, ржаными хлебами. Дятлов еще утром приказал привезти хлеб на завод. Пусть кто-нибудь заикнется, что не ел с утра: получай свой пай, подкрепляйся; вода — целыми бочками заготовлена; ну а уж что касается приварка, то без хозяйского столования на завод нанимались.

Шишельника Самосеева поставили резчиком хлеба. Он старательно нарезал ломти и раздавал их рабочим. После гудка предстояло отрабатывать долг.

За целый месяц Воскобойников ни разу не пришел в контору с просьбой о выдаче под работу денег или талонов. Рабочие спрашивали:

— На что живешь? На какие шиши?

— Тяну помаленьку. Как с прежней работы уходил, чуток оставалось. Вот и держусь. А долги что петля. Накинуть просто, да и затянешься.

Рассчитываясь с рабочими в субботний день, Дятлов вместо денег сунул Воскобойникову талоны, но тот отказался от них. И тогда хозяину пришлось нехотя раскрыть кошелек. Ничего не поделаешь, золотые руки у мужика, один десятерых стоит. В случае если даже прибавку попросит, и то не сразу откажешь ему. Выговорил себе сдельную работу и выполняет ее лучше всех. За одну неделю четыре рубля в карман положил.

Мастер Шестов хотел задержать Воскобойникова, чтобы и он формовал до ночи утюги, но тот и ухом не повел. Шестов доложил об этом хозяину, и Дятлов призвал формовщика к себе.

— Заказ, Тимофей, поскорей надо выполнить. Оставайся в ночь.

Воскобойников отрицательно качнул головой.

— А если я тебе прикажу? — нахмурился Дятлов.

— Свои часы отработал, как по договору положено, а дальше... — И снова Воскобойников отрицательно покачал головой.

— Не высоко ли, паря, заносишься? Гляди, не сорвись. Сам хозяин с тобой разговаривает.

— Как хотите, Фома Кузьмич. Не угоден — можете рассчитать, а только я своего слова держусь. Заказам на заводе не переводиться, они все время будут.

До сих пор лишь хозяин мог каждому расчетом грозить, а этот сам о нем заявляет. Значит, понимает цену себе, не боится, что без работы останется.

Но знал бы Дятлов, что было в эту минуту у Воскобойникова на душе, поговорил бы покруче с ним. При всей кажущейся своей независимости все же боялся Воскобойников остаться без работы. Даже и с его умелыми руками долго можно настояться перед заводскими воротами, и не так-то просто попасть в них. Но и поддаваться нельзя было, чтобы не почувствовал Дятлов его безвыходности и не перестал бы считаться с ним.